Google+ Followers

2015-11-28

Александр Александрович Блок

В молодые годы Блока часто сравнивали с Аполлоном, в зрелые — с Данте. "Лицо Александра Блока, — писал М. А. Волошин, — выделяется своим ясным и холодным спокойствием, как мраморная греческая маска. Академически нарисованное, безукоризненное в пропорциях, с тонко очерченным лбом, с безукоризненными дугами бровей, с короткими вьющимися волосами, с влажным изгибом уст, оно напоминает строгую голову Праксителева Гермеса, в которую вправлены бледные глаза из прозрачного тусклого камня. Мраморным холодом веет от этого лица. ...Рассматривая лица других поэтов, можно ошибиться в определении их специальности... но относительно Блока не может быть никаких сомнений в том, что он поэт, так как он ближе всего стоит к традиционно-романтическому типу поэта — поэта классического периода немецкой истории".

Тема Блока неисчерпаема, как бездонный колодец — черпать и черпать...
Александр Александрович Блок родился в Петербурге. Отец его был профессором-юристом, мать, дочь знаменитого ботаника Бекетова, была писательницей.

Раннее детство протекало в доме деда, ректора Петербургского университета.
Летом Блок жил в дедовском имении - селе Шахматове Клинского уезда Московской губернии. Юного Сашу окружала высокоинтеллигентная дворянская среда, которой была близка литература, музыка, театр.

Мальчик был воспитан на стихах А. С. Пушкина, В. А. Жуковского, Я. П. Полонского, А. А. Фета, А. Н. Апухтина и Аполлона Григорьева. Сочинять сам он начал очень рано, "чуть ли не с пяти лет", издавал детские рукописные журналы.

ТАК ПОЛУЧИЛОСЬ, что Александр Блок родился в уже распавшейся семье. Много позже, когда его обвиняли в излишней нервозности и буйности, он отвечал: «Должно же мне хоть что-то остаться от отца…» Потом его мать все-таки вышла замуж второй раз — за гвардейского офицера Франца Кублицкого-Пиоттух.

Способности мальчика к литературе первой заметила мать. Став уже взрослым Александр советовался с ней.
А сочинять Александр Блок начал в пять лет. И даже создавал для домашних рукописные журналы.

С одиннадцати лет Сашура (так дома называли Блока) стал ходить в гимназию. Когда в первый же день родные расспрашивали, что больше всего поразило его в гимназии, Блок ответил коротко: «Люди».
Учился средне — его раздражало многолюдье.
Гораздо лучше Сашура чувствовал себя в Шахматове. Петербургские вёсны с трескающимся льдом и сырым ветром. Шахматовские просторы с терпкими ягодами и багровыми закатами. Так незаметно шла Сашурина жизнь, и, казалось, детство его никогда не кончится…
Пришло время, и женская часть семьи забеспокоилась, что подросток совсем не обращает внимания на девочек.

В конце февраля 1897 года тётка Блока записала в своём дневнике: «Сашура росту очень большого, но дитя. Увлекается верховой ездой и театром. Возмужал, но женщинами не интересуется». Все верно, но уже через полгода…

Через полгода Сашура с матерью и тёткой поехал на курорт в Южную Германию и сразу же завязал ни к чему не обязывающее знакомство. Это была красивая темноволосая дама с точёным профилем, чистыми синими глазами и протяжным голосом. Ей было тридцать семь лет, она явно искала развлечений, звали её Ксенией Садовской. Мать шутила, тётка злилась, а Сашура…
Внешне все выглядело до неприличия пошло. «Её комната, чай по вечерам, туманы под ольхой, и я полощу рот туалетной водой…» — вспоминал потом Блок. Однажды он непонятным образом остался у Садовской на ночь…
Через месяц они расстались. Сашура бросился писать стихи, Садовская — письма. Как выяснилось позже, для неё, умудрённой опытом кокетки, годившейся Блоку в матери, этот бурный роман оказался единственным сильным чувством, растянувшимся на двадцать лет. Почему на двадцать, ведь Блок написал ей последнее, невероятно холодное письмо ещё в 1901 году?

…В Гражданскую войну потерявшая детей, состояние и похоронившая мужа, Ксения Садовская приехала в Одессу сумасшедшей нищей старухой и попала в больницу. Врач, пользовавший Садовскую, очень любил поэзию и сразу заметил, что посвящение «К.М.С.» в цикле Блока «Через двенадцать лет» полностью совпадает с инициалами его пациентки. Выяснилось, что неизлечимо больная, полубезумная женщина и есть та синеокая богиня, о которой писал Блок. О посвящённых ей бессмертных стихах она услышала впервые…
Спустя несколько лет она умерла. И тогда оказалось, что, потеряв решительно всё, старуха сберегла единственное — пачку писем, полученных больше четверти века назад от какого-то влюблённого гимназиста. В подоле юбки было зашито двенадцать писем, перевязанных крест-накрест алой лентой.

В 1898 году будущий поэт поступил на юридический факультет Петербургского университета. Тогда же произошла встреча Александра Александровича с его будущей женой — Любовью Дмитриевной Менделеевой, дочерью великого русского учёного Дмитрия Ивановича Менделеева, которая с первого взгляда произвела на юношу огромное впечатление.
14
…БЛОК бредил театром уже давно, и к 1898 году его стараниями учредили «Частный Шахматовский театр». Сашура декламировал Пушкина, Жуковского, Тютчева, модного тогда Апухтина и был чертовски хорош собой: со строгим, будто матовым лицом, с шапкой роскошных пепельных кудрей, безупречно статный и изысканно вежливый…

Именно таким, в мягкой шляпе и лакированных сапогах, Александр Блок в безоблачный июньский день впервые приехал в гости в соседнее с Шахматовым имение Боблово. Усадьба принадлежала великому учёному Дмитрию Менделееву, с которым был особенно дружен дед Блока.

Люба, единственная дочь Менделеева, вышла встречать гостя в розовой блузке — шестнадцатилетняя, румяная, золотоволосая, строгая. Через двадцать с лишним лет, перед самой смертью, Блок напишет: «Розовая девушка, лепестки яблони». Встреча на дощатой веранде бобловского имения определила всю дальнейшую жизнь и его, и её — потому что с того дня судьбы этих двоих были связаны нераздельно.

…Конечно, речь сразу зашла о театре. Люба оказалась завзятой театралкой и тоже мечтала о сцене. В срочном порядке было решено приняться за новую постановку — шекспировского «Гамлета». Под театр отвели просторный сенной сарай, Гамлета играл Блок, Офелию — Люба…
Тот спектакль прошёл один-единственный раз на грубо сколоченной сцене, перед сотней человек, и было это в позапрошлом веке. Но между Гамлетом и Офелией тогда пробежало нечто, чего не предполагалось по Шекспиру, и чему потом будет посвящён не один цикл блистательных стихов Александра Блока.

…А потом лето кончилось. Она доучивалась в гимназии, он ходил в университет. Виделись мало, он был — весь порыв и ожидание, она — холодна и недоверчива. Лето 1899-го прошло спокойно: на столетие со дня рождения Пушкина играли сцены из «Бориса Годунова» и «Каменного гостя». Блок снова томился и выжидал, Люба казалась безразличной. На следующее лето к спектаклям Блок охладел, а вернувшись в Петербург, перестал бывать у Менделеевых. Неизвестно, стало бы что-нибудь дальше с этими странными, нервозными и недосказанными отношениями, если бы не…

Одним из ключевых событий в жизни Блока стало знакомство в 1901 году с творчеством философа и поэта Владимира Сергеевича Соловьева.
На Пасху 1901 года Сашура получил в подарок от матери книгу стихов Владимира Соловьева… и погиб. Соловьев — философ, публицист, богослов, один из первых «чистых символистов», писал о том, что земная жизнь — всего лишь искажённое подобие мира «высшей» реальности. И пробудить человечество к истинной жизни может только Вечная Женственность, она же Мировая Душа. Впечатлительный, тонко чувствующий Блок сразу определил суровую Любу в носительницы той самой Вечной Женственности — и в Прекрасные Дамы заодно.

С тех пор бойкая, экзальтированная, кокетливая Люба Менделеева прекратила своё существование — во всяком случае, для Блока. Ближайшие десять лет он даже не будет воспринимать её, такую живую и такую земную, как простую женщину. Отныне она — Прекрасная Дама, которой можно только поклоняться и боготворить.
Пройдёт ещё два года, полных мятыми горячечными письмами, тайными объяснениями, мучительными встречами и ещё более мучительными расставаниями, Блок наконец-то женится на своей Прекрасной Даме… и поймёт, что все эти годы поклонялся слишком идеальной женщине…

За шесть лет (1898—1904) Блок посвятил Любе, сначала своей возлюбленной, а потом жене, 687 (!) стихотворений. Первый сборник поэта «Стихи о Прекрасной Даме» вышел в 1904 году и стал одним из главных произведений русского символизма и одним из шедевров любовной лирики. «Стихи Блока о любви, — считал Константин Паустовский, — это колдовство. Как всякое колдовство, они необъяснимы и мучительны. О них почти невозможно говорить. Их нужно перечитывать, повторять, испытывая каждый раз сердцебиение, угорать от их томительных напевов и без конца удивляться тому, как они входят в память внезапно и навсегда...»

Но любовь у Блока была странная, не совсем реальная, а в духе идей Владимира Соловьева о Вечно-женственном, Софии, мировой душе, так сказать, любовь в символистской упаковке. Но от этого, конечно, не менее пленительная.

Я и молод, и свеж, и влюблён,
Я в тревоге, в тоске и в мольбе,
Зеленею, таинственный клён,
Неизменно склонённый к тебе.
Тёплый ветер пройдёт по листам -
Задрожат от молитвы стволы,
На лице, обращённом к звёздам,-
Ароматные слезы хвалы.
Ты придёшь под широкий шатёр
В эти бледные сонные дни
Заглядеться на милый убор,
Размечтаться в зелёной тени.
Ты одна, влюблена и со мной,
Нашепчу я таинственный сон.
И до ночи - с тоскою, с тобой,
Я с тобой, зеленеющий клён.

Мать Блока посылала стихи сына в Москву своей двоюродной сестре О. М. Соловьевой, матери Сергея Соловьева. Через последнего они стали известны Андрею Белому и кружку "аргонавтов", радостно приветствовавших в них созвучные им духовные чаяния и устремления.

В 1902 г. Блок познакомился с 3. Н. Гиппиус и Д. С. Мережковским, с этого времени он — постоянный визитёр в их салоне и в редакции журнала "Новый путь". Ни Гиппиус, ни Брюсов, на суд которых были представлены опыты молодого поэта, не предрекли автору "большого" будущего, однако и не отказали своему единомышленнику в публикации. Таким образом, в 1903 г., помимо "Литературно-художественного сборника студентов Петербургского университета", стихи Блока появились на страницах "Нового пути" и 3-го альманаха "Северные цветы".
Сам Александр Блок считал: «В стихах каждого поэта не может быть, принадлежит не ему, а среде, эпохе, ветру».
Блок оказался одним из самых пророческих поэтов своей переломной эпохи — рубежа двух столетий. «Открой мои книги: там сказано все, что свершится...», — писал он. Блок действительно ощутил «подземный шорох истории» и «новый порыв мирового ветра». «Обнажённой совестью» назвал его Алексей Ремизов.

«Вся современная жизнь людей есть холодный ужас, — писал Блок С. Тутолминой, — несмотря на отдельные светлые точки, — ужас надолго непоправимый». Это трагическое ощущение жизни было присуще Блоку изначально. Он делал героические попытки не сломаться в этом извечном противоборстве «света» и «тьмы» и убеждал самого себя:

Жизнь - без начала и конца.
Нас всех подстерегает случай.
Над нами - сумрак неминучий,
Иль ясность божьего лица.
Но ты, художник, твердо веруй
В начала и концы. Ты знай,
Где стерегут нас ад и рай.
Тебе дано бесстрастной мерой
Измерить все, что видишь ты.
Твой взгляд - да будет тверд и ясен,
Сотри случайные черты -
И ты увидишь: мир прекрасен.

К концу 90-х годов XIX века на первые роли в русской поэзии начал выходить символизм. Русский символизм вобрал в себя самые разнообразные влияния, начиная от французских декадентов — Бодлера, Вердена, Метерлинка, Малармэ, английского эстетизма Оскара Уальда, индивидуалистической проповеди Ибсена и Ницше и кончая мистической философией Владимира Соловьева, романами Достоевского, поэзией Тютчева и Фета идеями германского романтизма
Можно проследить особую связь символизма с западным декадентством и выделить разные направления в русском символизме, но если говорить непосредственно о Блоке, то ключ к пониманию его поэзии и вообще к пониманию поэзии «второго поколения» русских символистов лежит в философии и лирике Владимира Соловьева. «Второе поколение», или младосимволисты — В. Иванов, А. Белый, Ю. Балтрушайтис, А. Блок, С. Соловьев решительно отмежевываются от прежнего «декадентства».
Можно много размышлять о символизме, из которого вышел Александр Блок, но вспоминаются строки великого Гёте:

Теория* мой друг, суха,
А древо жизни вечно зеленеет.

Действительно, древо жизни, древо поэзии вечно зеленеет — можно не углубляться в теорию символизма, но получать величайшее наслаждение, нести всегда в своей душе гениальные стихи Блока, от которых жизнь становится словно бы жизненнее и полнее, и возвышеннее. «Под шум и звон однообразный...», «Ночь, улица, фонарь, аптека...», «О доблестях. О подвигах, о славе...», «О, я хочу безумно жить...», «Мы встречались с тобой на закате...», «Девушка пела в церковном хоре...», «Незнакомка», «О, весна без конца и без краю...», «Она пришла с мороза...», «Благоловляю все, что было...», «Ты помнишь? В нашей бухте сонной...», «Похоронят, зароют глубоко...», «На улице — дождик и слякоть...», «Май жестокий с белыми ночами...», «Я пригвождён к трактирной стойке...», «На поле Куликовом», «Россия», «Осенний день», «Коршун», поэма «Двенадцать...».

Эти и многие другие произведения Александра Блока несут в себе поэтическую мощь, красоту, так пронзительны, что, безусловно, признаешь — Блок самый знаменитый поэт XX века. Он возвышается не только над своими друзьями по символизму, но и над всеми русскими поэтами всех течений и направлений. С этим соглашались и Ахматова, и Есенин, и Клюев, и Пастернак...
23-летняя Марина Цветаева в апреле 1916 года восторженно писала стихи Блоку:
Имя твоё — птица в руке,
Имя твоё — льдинка на языке,
Одно-единственное движенье губ.
Имя твоё — пять букв. Мячик, пойманный на лету,
Серебряный бубенец во рту...
...Имя твоё, — ах, нельзя! —
Имя твоё — поцелуй в глаза,
В нежную стужу недвижных век.
Имя твоё — поцелуй в снег.
Ключевой, ледяной, голубой глоток,
С именем твоим — сон глубок.
Зинаида Гиппиус своё посвящение поэту начала так:
Стихия Александра Блока —
Метель, взвивающая снег...
Ещё одно определение вывел Иван Новиков:

Блок не солнечный, а лунный:
Приглушенный рокот струнный,
Хруст апрельского снежка;
Голоса издалека...
Александр Кочетков:
Он был угрюм и твёрд, как сталь,
Смотрел вокруг холодным взглядом.
В глазницах, опалённых адом,
Ютилась звёздная печаль...
И наконец, Анна Ахматова:
И ветер с залива. А там, между строк,
Минуя и ахи и охи,
Тебе улыбнётся презрительно Блок —
Трагический тенор эпохи.

Прекрасная поэзия Блока, может быть, высекалась от того необычайного противоречия, которое жило в поэте. С одной стороны, одним из главных ключевых слов Блока было слово ГИБЕЛЬ. Корней Чуковский заметил: «Самое слово гибель Блок произносил тогда очень подчёркнуто, в его разговорах оно было заметнее всех остальных его слов». Гибель Мессины, комета Галлея, гибель «Титаника» — все, что гибельно, интересовало его, тревожило. Блок писал А. Белому: «Я люблю гибель, любил её искони и остался при этой любви». Но, с другой стороны, это давало ему возможность острее ощущать жизнь, её красоту, её музыку, её весну:


О, весна без конца и без краю -
Без конца и без краю мечта!
Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!
И приветствую звоном щита!

Принимаю тебя, неудача,
И удача, тебе мой привет!
В заколдованной области плача,
В тайне смеха - позорного нет!

Принимаю бессонные споры,
Утро в завесах темных окна,
Чтоб мои воспалённые взоры
Раздражала, пьянила весна!

Принимаю пустынные веси!
И колодцы земных городов!
Осветлённый простор поднебесий
И томления рабьих трудов!

И встречаю тебя у порога -
С буйным ветром в змеиных кудрях,
С неразгаданным именем бога
На холодных и сжатых губах...

Перед этой враждующей встречей
Никогда я не брошу щита...
Никогда не откроешь ты плечи...
Но над нами - хмельная мечта!

И смотрю, и вражду измеряю,
Ненавидя, кляня и любя:
За мученья, за гибель - я знаю -
Все равно: принимаю тебя!

7 ноября 1902 года Блок попросил руки Любови Менделеевой и получил согласие. Венчание состоялось в августе 1903 года.
За пару дней до венчания Блок делает странные и многозначительные записи в дневнике: «Запрещённость всегда должна оставаться и в браке… Если Люба наконец поймёт, в чем дело, ничего не будет… Все-таки, как ни силюсь, никак не представляется некоторое, хотя знаю, что ничего, кроме хорошего, не будет…» Чуть позже горький и парадоксальный смысл этих записей станет ясен, и Люба действительно «поймёт, в чем дело» — но будет уже слишком поздно.

На торжество званы многие, в том числе и новый друг Сашуры Боря Бугаев, начинающий писать в большие журналы под псевдонимом Андрей Белый. Блок очень хотел представить Белого семье, но тот приехать не смог. Впрочем, через некоторое время он приедет в Шахматово, потом умчится за Блоками в Петербург, на следующее лето опять приедет погостить в Шахматово, потом снова будет захаживать в петербургскую квартиру Блоков…
На первый взгляд все просто — у Сашуры и Андрея Белого большая и искренняя дружба. Они называют друг друга «брат», пишут письма с обращениями на «Ты» обязательно с большой буквы, читают и почитают творчество друг друга… Но помимо дружбы было что-то ещё, что-то неуловимое и не понятное даже самим «братьям». Позже это «что-то» оказалось любовью не друг к другу, а к одной женщине, которую теперь звали Люба Блок.

Мучительная неразбериха в отношениях двух гениальных мужчин и одной обыкновенной женщины продолжалась три года. В том, что это была именно неразбериха, виноваты все. И Блок, постоянно уходивший от внятного объяснения с женой и с другом. И Люба, которая так и не смогла твёрдо выбрать кого-то одного. И Андрей Белый, который за три года ухитрился довести себя до патологии и заразил своей истерикой всех остальных.
…Все началось в июне 1905-го, когда Белый, поскандалив с Блоком, уехал из Шахматова и оставил молодой хозяйке записку с признанием. Люба не придала этому никакого значения и в тот же вечер, смеясь, рассказала о записке мужу. Конечно, ей не могла не льстить любовь человека, которого все вокруг, и муж тоже, считают выдающимся. К тому же она давно устала быть Прекрасной Дамой, со всеми вытекающими мистическими и философскими смыслами. И тут её наконец просто полюбили — не как Идеал, а как молодую привлекательную женщину. Это само по себе дорогого стоит.
Дальше — письма, поскольку видеть друг друга они не в состоянии. Блок иронично даёт Белому понять, что знает о его увлечении Любой, Белый уклоняется от ответа и вежливо хамит Блоку, Люба заступается за Сашуру, Белый хочет увести её от мужа и нагнетает такие страсти, каких Люба и от своего Сашуры не видела…
Постепенно Белый впадает в помешательство: Люба снится ему каждую ночь — золотоволосая, статная. Поскольку писать нельзя — общероссийская почтовая забастовка, — он срывается и в начале зимы приезжает в Петербург…

…ВСЕ здесь, конечно, имеет свои причины. Неспроста Андрей Белый позволил себе увлечься женой друга, неспроста Люба позволила себе поощрить это увлечение, неспроста Блок позволил этим двоим то, что они сами себе позволили… Причина вроде объяснима и в то же время безумна.
Когда под знаком Гамлета и Офелии начался их роман длиной в жизнь, Люба, разумная и волевая девушка, писала Сашуре: «Для меня цель и смысл жизни, всё — ты». Она была готова принять любые условия Блока, оправдать любые его «странности» — до поры до времени.
«Понимаешь, моя любовь к тебе совершенно необыкновенна, — пылко объяснял Сашура невесте. — А значит, в ней не может быть ничего обыкновенного! Понимаешь? Ни-че-го!»
А Люба ждала как раз самого обыкновенного и пыталась сделать их и так сложные отношения хоть немного попроще.
«Не убив дракона похоти, не выведешь Евридику из Ада…» — невнятно пробурчал Блок и, перехватив непонимающий взгляд Любы, добавил: — Это из Соловьева, не обращай внимания. Всему своё время».
«Своё время» пришло аккурат в первую брачную ночь, перед которой Сашура и записал многозначительное: «Запрещённость должна оставаться и в браке…» Отгремела музыка, и разошлись гости, проводив молодожёнов в спальню нескромными взглядами. Новоиспечённый муж жестом предложил Любе сесть на кровать и нежно заговорил, ходя взад-вперёд по комнате.
— Как бы это объяснить… Ты, верно, знаешь, что между мужем и женой должна быть близость? Физическая, я имею в виду. — Люба радостно закивала.
— Но если честно, я ничего в этом не понимаю… Я только догадываюсь… немножко, — запинаясь, добавила она и заворожённо посмотрела на мужа. Он расправил плечи и отчеканил:
— Не знаю, как там у других, а нам этой самой близости не надо.
— Как не надо? Почему не надо?
— Потому что все это астартизм и тёмное, — Блок выдержал эффектную паузу. — Ну посуди сама, как я могу верить в тебя как в земное воплощение Вечной Женственности и в то же время употреблять, как какую-нибудь… дрянную девку! Пойми, близость — дьявольское извращение истинной любви… Плотские отношения не могут быть длительными! — и добавил чуть тише: — Я все равно уйду от тебя к другим. И ты тоже уйдёшь. Мы беззаконны и мятежны, мы свободны, как птицы, запомни это, — подвёл итог Сашура.
Люба запомнила это очень хорошо и на всю жизнь. Поэтому, когда в Петербург примчался взбудораженный и влюблённый Андрей Белый, она недолго сопротивлялась. Началась странная жизнь — где все трое были явно не на своём месте…

…БЕЛЫЙ и Люба уезжали гулять на весь день, возвращались к обеду. К столу выходил молчаливый Блок, ел и снова запирался у себя без единого слова. Как-то возвращались из театра: Блок ехал в санях с матерью, Люба — с Белым. Отстали, остановились на набережной, за домиком Петра, она сдалась: «Да, люблю, да, уедем».
После этого пошла форменная неразбериха — жадные поцелуи, как только оставались вдвоём, клятвы и колебания, согласия и сразу за тем — отказы. Однажды она даже поехала к нему. Уже были вынуты из волос шпильки и сняты туфли, но… Белый что-то сказал, и вот уже она опрометью бежит вниз по лестнице… Никогда больше Люба не даст ему такой возможности, никогда больше Белый не поймёт с такой ясностью, что любит эту женщину больше всего на свете, никогда больше Александр Блок не напишет таких уверенных строк, посвящённых жене: «Что огнём сожжено и свинцом залито-/Того разорвать не посмеет никто!»
Люба смогла окончательно порвать с Белым только в конце 1907 года. После этого они встретились только дважды — в августе 1916-го («Мы говорили о прошлом и сознали свою вину каждый») и пять лет спустя — у гроба Блока. До конца жизни Белый будет исповедоваться желающим — с такой страстью и таким отчаянием, словно не прошло многих и многих лет: «Кровь чернела, как смоль, запекаясь на язве./ Но старинная боль забывается разве?»

Первые годы нового столетия ознаменовались для поэта дружбы с Михаилом Сергеевичем Соловьевым (Младший братом Владимира Соловьева) и его женой Ольгой Михайловной Соловьевой - родной сестры матери Блока), с Зинаидой Николаевной Гиппиус Дмитриемрием Сергеевичем Мережковским. Под влиянием этих людей Блок увлёкся религиозно-общественными проблемами.
В журнале «Новый Путь», который возглавлял Мереэ 1903 году была опубликована первая подборка стихотворец («Из посвящений»). В том же году в третьей книге альманаха цветы» увидел в свет его поэтический цикл «Стихи о Прекрасной даме» (заглавие было предложено Валерием Брюсовым).
Первая книга Александра Блока появилась в октябре 1904 года под названием «Стихи о Прекрасной Даме». Этим изданием подведён итог романтическому периоду своего творчества. В творчестве начинался новый этап — реалистической поэзии.
Произошло это под влиянием цепи трагических событий.
16 января 1903 года скончался от воспаления легких Mихаил Сергеевич Соловьев. Блок воспринял эту смерть, как трагедию.
Вскоре началась Русско-японская война. Затем первая русская революция позорно прок циональной бюрократией и заевшимся дворянством.
В 1905-1907гг. Блока окружают новые друзья из петербургских литераторов: Е. П. Иванов, С. М. Городецкий, Вл. Пяст, Г. И. Чулков, он с увлечением внимает проповеди "башенного мистагога, жреца Диониса" — Вяч. Иванова.

В следующем стихотворном сборнике "Нечаянная Радость" (1906) наметились новые тенденции в поэтической системе Блока: стремление к простоте и ясности, поэзии красок и звуков разрушили "молчание" и "несказанность" первой книги. Тема Прекрасной Дамы начинает постепенно угасать, настроения отчаянного скепсиса и все разъедающей иронии приходят на смену молитвенным восторгам.
В стихах 1904—1906 годов поэт искал земные ценности взамен отвлечённых мечтаний юности. Это пора «Незнакомки» и просто встречной женщины, это мир «посетителя ночных ресторанов», мир «Нечаянной радости» (так Блок назвал свой второй сборник, вышедший в 1907 году).
Книга была принята недавними единомышленниками поэта — Андреем Белым и Сергеем Соловьевым — как крамола. Они обвинили Блока в измене высоким идеалам юности, в отказе от благородной миссии поэта-теурга, призванного преобразить мир. Александр Александрович ответил на эту критику трилогией «лирических драм» — «Балаганчик», «Незнакомка» и «Король на площади».



…А пока на дворе стоял 1907 год и Люба разбиралась с Белым, всепрощающий и всепонимающий Блок страстно влюбился в актрису театра Мейерхольда Наталию Волохову.
Она была очень эффектна. Сухощавая, черноволосая, неулыбчивая и большеглазая, Волохова моментально превратилась в Снежную Деву, героиню двух блистательных циклов — «Снежная маска» и «Фаина». Их отношения, совершенно не скрываемые от Любы, длились без малого два года, создали замечательную атмосферу для творчества… но в результате доставили мало счастья обоим любовникам.

Тема «Блок и женщины» — увлекательный любовный детектив с неизменным трагическим концом. После Менделеевой страсть-поклонение к Наталье Волоховой и Любови Дельмас и циклы книги стихов «Снежная маска», «Фаина», «Кармен». И снова своеобразная блоковская оптика. Дельмас для всех была «рыженькая и некрасивая», а поэт увидел её иначе: и «зубов жемчужный ряд», и «певучий стан», и «хищную силу» прекрасных рук. Влюблялся Блок пылко, как гимназист.

И кровь бросается в ланиты,
И слезы счастья душат грудь
Перед явленьем Карменситы.

«О, как блаженно и глупо — давно не было ничего подобного. Ничего не понимаю», — записывает Блок в период увлечения Любовью Дельмас. «Все поет».
Были у Александра Блока и другие женщины. Были и проститутки. Была и самооценка: грешный «завсегдатай ночных ресторанов», «падший ангел».


Да, есть печальная услада
В том, что любовь пройдёт, как снег,
О разве, разве клясться надо
В старинной верности навек?..
...Я чту обряд: легко заправить
Медвежью полость на лету,
И, тонкий стан обняв, лукавить.
И мчаться в снег и темноту...

И тут же раскаянье, похмельная тоска, «двойник» поэта шепчет:

Устал я шататься,
Промозглым туманом дышать,
В чужих зеркалах отражаться
И женщин чужих целовать...

В 1907 году между супругами установились вольные отношения. Менделеева увлеклась театром, стала играть у Мейерхольда и отправилась с его труппой на гастроли на Кавказ. Любовь Дмитриевна пространно писала мужу о каждом новом романе, который заводила «скуки ради», но одновременно уверяла: «Люблю тебя одного в целом мире».
Из гастрольной поездки супруга вернулась беременной от актёра Дагоберта. Блок принял её радостно и сказал: «Пусть будет ребёнок. Раз у нас нет, он будет наш общий...» Родился мальчик, прожил он только восемь дней. Блок сам похоронил младенца и часто потом навещал могилу.
Поездка в Италию в апреле 1909 года стала для Александра Александровича поворотной. Впечатления, вынесенные им из этого путешествия, воплотились в цикле «Итальянские стихи».

ПОСЛЕ долгого путешествия по Италии ещё два года между Любой и Сашурой все было спокойно. Позже сама Люба назвала года с 1909 по 1911-й — «Без жизни», а с 1912 по 1916-й — «В рабстве у страсти». Под страстью подразумевался тот же театр и все к нему прилагающееся: беспрестанные гастроли, толпы разномастных актёров, ночные гулянья, кино, славный поэтический кабачок «Бродячая собака», про который молоденькая Ахматова писала: «Все мы бражники здесь, блудницы…»
В конце ноября 1909 года Блок, получив известие о безнадёжной болезни отца, отправился в Варшаву, но не застал его в живых. Итогом этой поездки и переживаний стала поэма «Возмездие», над которой Блок работал до конца жизни и которая так и осталась незавершённой.

В лирике Блока 1910-х годов нарастают щемящие, горестные ноты тоски, бездомности, безотчётной тревоги, ощущения грядущей гибели окружающего его мира. Голос поэта воспринимается современниками как "трагический тенор эпохи", его лирический герой несёт на себе печать "испепеляющих" "страшных лет России".
Впервые мотив пути лирического героя прозвучал в предисловии к сборнику "Земля в снегу" (1908), там же наметился ещё лишь смутно прозреваемый финал его странствий: "изначальная родина, может быть, сама Россия". В апреле 1910 г. поэт прочитал в "Обществе ревнителей художественного слова" доклад "О современном состоянии русского символизма", в котором спроецировал на собственное творчество предложенную Вяч. Ивановым общую схему развития "нового" искусства (теза — антитеза — синтез). В 1911 — 1912 гг. в издательстве "Мусагет" выходит в свет "Собрание стихотворений" Блока в 3 книгах из "стихотворного" материала 1898 — 1910 гг.

К 1913 году Люба целиком ушла в личную жизнь и бывала дома все реже и реже. Блок смиренно пишет ей в Житомир: «Приехала бы, весна, я бы тебя покатал и сладкого тебе купил. Ты даже почти не пишешь…» Только теперь он начал понимать, как хорошо жена усвоила его собственный взгляд на свободу! И, надо сказать, от этого ему ничуть не становилось легче…

В 1914 году началась Первая мировая война. А в июле 1916 Блок был призван в армию. До марта 1917 года поэт служил под в инженерно-строительной дружине. Вскоре после Октябрьскойской революции он был отпущен в отпуск. В Петрограде Александру Александровичу предложили редактировать стенографические отчеты чрезвычайной следственной комиссии. Результатом этой необычной работы стала статья «Последние дни старого режима» (в расширеном варианте — книга «Последние дни императорской власти», 1921).
Стихов после 1916 года Блок почти не писал. Он только переиздавал созданные ранее произведения.

Социалистическую революцию поэт принял с воодушевление обратился к своим читателям со статьёй «Интеллигенция и революция» в которой выступил с призывом: «Всем телом, всем сердцем, знанием — слушайте Революцию!».
Революция все в корне изменила. «Музыка революции», которую задолго до её появления слышал Блок, обернулась страшным возмездием для России, для народа, для интеллигенции, лично для Блока. Наш современник Владимир Корнилов вывел ряд: «Возмездие, Россия, мрак и Блок». А сам поэт в своей поэме писал:

Двадцатый век... ещё бездомней,
Ещё страшнее жизни мгла.
(Ещё чернее и огромней
Тень Люциферова крыла.)

В Россию, как и предвидел Александр Блок, пришли варвары, разрушители, скифы:

Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы, —
С раскосыми и жадными очами!
(30 января 1918)

«Неслыханные перемены» коснулись и лично Блока. В отличие от многих деятелей Серебряного века он не покинул России, более того, пытался сотрудничать с новой революционной властью. Последний поэт-дворянин стал советским мелким чиновником и трудился не покладая рук в чрезвычайной комиссии по расследованию деятельности бывших царских министров и сановников. Голод, холод. Одна из последних записей в дневнике: «До каких пределов дойдёт отчаянье? Сломан на дрова шкапик — детство моё и мамино» (17 ноября 1919).
 
Во время «революционного воодушевления» были написаны «Двенадцать» и «Скифы», крайне неоднозначно воспринятые и публикой, и коллегами-поэтами, и большевиками.
Поэма «Двенадцать». Гениальная. Но странная и противоречивая.

И идут — без имени святого
Все двенадцать — вдаль.
Ко всему готовы
Ничего не жаль...

Именно эти «двенадцать» и пальнули в святую блоковскую Русь. И непонятна при этом роль впереди идущего Христа. Максимилиан Волошин полагал, что Христос не ведёт красногвардейцев, а преследуется ими, носителями «заблудшей души русской разинщины», потерявшей Христа. Но власть решила иначе: «Двенадцать» — гимн революции, и зачислила Александра Блока в советские классики. В 1934 году на первом съезде писателей СССР Николай Бухарин говорил: «Блок — за революцию, и своим «да», которое он провозгласил на весь мир, он завоевал себе право на то, чтобы в историческом ряду стоять на нашей стороне баррикады».
Чуть позднее Блок осознал, что написал что-то не то и пытался уничтожить тираж «Двенадцати». Твердил перед смертью: «Прости меня, Господи!».

После революции Блок сотрудничает в Репертуарной секции Театрального отдела Наркомпроса, в издательстве "Всемирная литература", входит в дирекцию Большого драматического театра. В это время поэт почти не создает новых стихов, если не считать шуточных и написанных на случай. Он активно переделывает и публикует свои ранние поэтические опыты, в основном относящиеся к 1897 — 1903 гг., в сборниках "Отроческие стихи", "За гранью прошлых дней" и на страницах периодических изданий. В 1918 г. он задумывает издать "Стихи о Прекрасной Даме" по типу дантовской "Vita nuova", снабдив их авторскими комментариями.

Александр Блок умер в 40 лет в мучительном страдании. Его, возможно, мог спасти выезд за границу на лечение, но власть недопустимо промедлила с оформлением документов.
«Отчего ж он все-таки умер? — спрашивал Ходасевич. — Неизвестно. Он умер как-то «вообще», оттого, что был болен весь, оттого что не мог больше жить. Он умер от смерти».
«Блок страдал «бездонной тоской», — писал Максим Горький Ромену Роллану, — болезнью многих русских, её можно назвать «атрофией воли к жизни».
По словам Иванова-Разумника, Блок был «конкретным максималистом» и умер «от великой любви и великой ненависти».
«Он ничего не делал — только пел», — записал в дневнике после похорон Блока Корней Чуковский. А «петь» в 1921 году было уже невозможно, да и что петь?!.
В тот последний, 1921 год Сашура особенно мучился: ему стало окончательно ясно, что на всём свете у него было, есть и будет только две женщины — Люба и «все остальные». В апреле он уже был болен. Страшная слабость, испарина, сильная боль в руках и ногах, бессоница, раздражительность…
Последняя прогулка: с Любой по любимым местам — по Мойке, по Неве…
Последние дела: разобрал архив, сжёг некоторые записные книжки и письма.
Последняя строка: «Мне пусто, мне постыло жить!»
С грустью вспоминал Владислав Ходасевич в книге «Некрополь» о последней встрече с поэтом, состоявшейся 1 марта 1921 года в Малом театре в Петербурге, где Блок читал свои стихи. Уже тогда он был отмечен печатью смерти: «...Слова он произносил очень медленно, связывая их едва уловимым напевом, внятным, быть может, лишь тем, кто умеет улавливать внутренний ход стиха. Читал отчётливо, ясно, выговаривая каждую букву, но при том шевелил лишь губами, не разжимая зубов. Когда ему хлопали, он не высказывал ни благодарности, ни притворного невнимания. С неподвижным лицом опускал глаза, смотрел в землю и терпеливо ждал тишины. Последним он прочитал «Перед судом» — одно из самых безнадёжных своих стихотворений:

Что же ты потупилась в смущеньи?
Посмотри, как прежде, на меня.
Вот какой ты стала — в униженьи,
В резком, неподкупном свете дня!
Я и сам ведь не такой — не прежний,
Недоступный, гордый, чистый, злой.
Я смотрю добрей и безнадежней
На простой и скучный путь земной...

То и дело ему кричали: «Двенадцать»! «Двенадцать»!» — но он, казалось, не слышал этого. Только глядел всё угрюмее, сжимал зубы. И хотя он читал прекрасно (лучшего чтения я никогда не слышал) — всё приметнее становилось, что читает он машинально, лишь повторяя привычные, давно затверженные интонации.

Публика требовала, чтобы он явился перед ней прежним Блоком, каким она его знала или воображала, — и он, как актёр, с мучением играл перед нею того Блока, которого уже не было. Может быть, с такой ясностью я увидел всё это в его лице не тогда, а лишь после, по воспоминанию, когда смерть закончила и объяснила последнюю главу его жизни. Но ясно и твёрдо помню, что страдание и отчуждённость наполняли в тот вечер всё его существо.

Через несколько дней, уже больной, он ухал в Москву. Вернувшись, слёг и больше уже не встал.

Не странно ли: Блок умирал несколько месяцев, на глазах у всех, его лечили врачи — и никто не называл и не умел назвать его болезнь. Началось с боли в ноге. Потом говорили о слабости сердца. Перед смертью он сильно страдал. Но от чего же он всё-таки умер? Неизвестно. Он умер как-то «вообще», оттого, что был болен весь, оттого, что не мог больше жить. Он умер от смерти».
Вечером 7 августа на замызганном кухонном столе лежало то, что когда-то было Александром Блоком, который когда-то был Гамлетом…
Вместо эпилога:
Я — Гамлет. Холодеет кровь,
Когда плетёт коварство сети,
И в сердце — первая любовь
Жива — к единственной на свете.
Тебя, Офелию мою,
Увёл далёко жизни холод,
И гибну, принц, в родном краю,
Клинком отравленным заколот.

Комментариев нет:

Отправить комментарий