Google+ Followers

2016-01-16

ОСИП ЭМИЛЬЕВИЧ МАНДЕЛЬШТАМ 15.01.1891 – 27.12.1938


Все поэты Серебряного века так или иначе столкнулись с жестоким временем, но, пожалуй, лишь один Осип Мандельштам был разорван в клочья этим «веком-волкодавом».

Я рождён в ночь с второго на третье
Января в девяносто одном
Ненадёжном году — и столетья
Окружают меня огнём.



Осип Эмильевич (Иосиф Хацкельевич) Мандельштам родился в январе 1891 г. в Варшаве в семье кожевенника и мастера перчаточного дела.
Мандельштам ощутил тревогу с самого рожденья. «Невозможно представить себе судьбу страшней мандельштамовской — с постоянными гонениями, арестами, бесприютностью и нищетой, с вплотную подступившим безумием, наконец, со смертью в лагерной бане, после чего его труп, провалявшись на свалке, был брошен в общую яму...» (Станислав Рассадин).



Это какая улица?
— Улица Мандельштама.
Что за фамилия чортова!
Как ее не вывертывай,
Криво звучит, а не прямо!..
Мало в нем было линейного,
Нрава он не был лилейного.
И потому эта улица,
Или, верней, эта яма, —
Так и зовется по имени
Этого Мандельштама.

И тем не менее «место Мандельштама как одного из самых выдающихся поэтов нашего времени, прочно и общепризнано, — отмечал маститый критик Дмитрий Мирский. — Высокое искусство слова, своеобразно соединённое «с высоким косноязычием», дают его стихам очарование единственное и исключительное».
Анна Ахматова говорила: «Мы знаем истоки Пушкина и Блока, но кто укажет, откуда донеслась эта новая божественная гармония, которую называют стихами Осипа Мандельштама».
Марина Цветаева: «Люблю Мандельштама с его путанной, слабой, хаотической мыслью... и неизменной магией каждой строчки».

Как выглядел Мандельштам? «Тоненький, щуплый, с узкой головой на длинной шее, с волосами, похожими на пух, с острым носиком и сияющими глазами, он ходил на цыпочках и напоминал задорного петуха. Появлялся неожиданно, с хохотом рассказывал о новой свалившейся на него беде, потом замолкал, вскакивал и таинственно шептал: «Я написал новые стихи». Закидывал голову, выставлял вперёд острый подбородок, закрывал глаза ... и раздавался его удивительный голос, высокий и взволнованный, его протяжное пение, похожее на заклинание или молитву...» (Константин Мочульский).
Уравновешенный и здравомыслящий обыватель может задать вопрос: «Был ли Мандельштам нормальным? На него ответил Артур Лурье: «В моей памяти три поэта странным образом связаны с ноуменальным ощущением «детского рая»: Жерар де Нерваль, Хлебников и Мандельштам. Все трое были безумцами. Помешательство Нерваля известно всем; Хлебников считался то ли юродивым, то ли идиотом; Мандельштам был при всех своих чудачествах нормален, и только в контакте с поэзией впадал в состояние священного безумия».

В 1897 г. семья переехала в Петербург.
В 1899—1907 г. Мандельштам обучался в Тенишевском коммерческом училище – одном из лучших учебных заведений тогдашней России. Здесь царила особая интеллигентско - аскетическая атмосфера, культивировались возвышенные идеалы политической свободы и гражданского долга.

В годы Первой русской революции 1905—1907 годов Мандельштам не мог не заразиться политическим радикализмом. Вместе со своим другом Борисом Синани он попытался вступить в Финляндии в боевую организацию эсеров, однако их не приняли туда из-за малолетства.

К интенсивному литературному творчеству Мандельштам обратился в Париже, где он учился в Сорбонне, в 1907— 1908 годах, когда в моду входил модернизм.

Обеспокоенные за будущность сына родители поспешили отправить его учиться за границу. В 1907—1908 г. Мандельштам слушал лекции словесном факультете Парижского университета, а в 1909—1910 гг. занимался романской филологией в Гейдельбергском университете (Германия), путешествовал по Швейцарии и Италии. Эхо этих встреч с Западной Европой уже никогда не покидало поэзию Мандельштама. Именно тогда в сумму архитектурных впечатлений юного поэта вошла европейская готика—сквозной символ образной системы его будущей поэзии.
В сентябре 1911г. Осип Мандельштам поступает на историко-филологичекий факультет Петербургского университета (диплом, однако, он не получил) и входит в круг петербургской богемы. Ранний Мандельштам — весь лёгкий и светозарный

«За радость тихую дышать и жить,
Кого, скажите, мне благодарить?..»

Сначала Мандельштам, вроде бы, числился в символистах, но вскоре отходит от символистского визионерства и приобщается к акмеизму. В программной статье «Утро акмеизма» Мандельштам заявляет: «Мы не хотим развлекать себя прогулкой в «лесу символов», потому что у нас есть более девственный, более дремучий лес — божественная физиология, бесконечная сложность нашего тёмного организма...»
И призыв: «Любите существование вещи больше самой вещи и своё бытие больше самих себя — вот высшая заповедь акмеизма».
Мэтры поэзии не приняли мандельштамовский манифест, и он был опубликован лишь в 1919 году в воронежском журнале «Сирена».

В Париже Мандельштам познакомился с Николаем Гумилевым, ставшим его ближайшим другом и сподвижником. Именно Гумилев «посвятил» Мандельштама в «сан» поэт, Этому знакомству суждено было укрепиться в 1911 г. уже в Петербурге, когда Мандельштам на вечере в «башне» Вячеслава Иванова впервые встретил супругу Гумилилева Анну Ахматову. Всех троих объединяла потом не только глубокая дружба, но и сходство поэтических устремлений. В декабре того же года Мандельштам вступил в Цех поэтов и вскоре, по словам Ахматовой, сделался здесь «первой скрипкой». В октябре 1912 г. он вошёл в кружок более тесный круг акмеистов.

Первая подборка стихов появилась в сентябрьском номере журнала «Аполлон» в 1910 году. Сергей Маковский оставил воспоминания о том, как в конце 1909 года в редакции «Аполлона» появилась немолодая и довольно полная дама, «ее сопровождал невзрачный юноша лет семнадцати, — видимо конфузился и льнул к ней вплотную, как маленький, чуть ли не держался за ручку». Вошедшая дама представила юношу:
— Мой сын. Из-за него и к вам. Надо же знать, наконец, как быть с ним. У нас торговое дело, кожей торгуем. А он все стихи да стихи! В его лета пора помогать родителям... Работай, как все, не марай зря бумаги... Так вот, господин редактор, — мы люди простые, небогатые, сделайте одолжение — скажите, скажите прямо: талант или нет! Как скажете, так и будет...
Смешной эпизод, не правда ли? Конечно, талант — и какой огромный! Глыбище! Появившиеся в «Аполлоне» стихи были нежными и поблёскивали, как перламутр:

Невыразимая печаль
Открыла два огромных глаза,
Цветочная проснулась ваза
И выплеснула свой хрусталь.
Вся комната напоена
Истомой — сладкое лекарство!
Такое маленькое царство
Так много поглотило сна.
Немного красного вина,
Немного солнечного мая —
И, тоненький бисквит ломая,
Тончайших пальцев белизна.

В марте 1913 г. поэт издал на отцовские деньги первый небольшой сборник «Камень», куда вошло 23 стихотворения (позднее сборник был дополнен текстами 1914—1915годов и переиздан в конце 1915 г.). Вошедшие в «Камень» ранние стихи Мандельштама являют собой уникальное для всей мировой поэзии сочетание незрелой психологии юноши, чуть ли не подростка, с совершенной зрелостью интеллектуального наблюдения и поэтического описания: «Из омута злого и вязкого я вырос тростинкой шурша, — и страстно, и томно, и ласково запретною жизнью дыша... Я счастлив жестокой обидою, и в жизни, похожей на сон, я каждому тайно завидую и в каждого тайно влюблён».
Примечательно, что в нем символизм и акмеизм спокойно соседствовали, на что указал Николай Гумилев в «Письмах о русской поэзии». Вот одно из стихотворений Мандельштама, ставшее классикой:

Нет, не луна, а светлый циферблат
Сияет мне, — и чем я виноват,
Что слабых звезд я осязаю млечность?
И Батюшкова мне противна спесь:
Который час, его спросили здесь,
А он ответил любопытным: вечность!



После начала Первой мировой войны, в декабре 1914 г. Мандельштам отправился в прифронтовую Варшаву, где хотел вступить в войска санитаром. Из этой затеи ничего не вышло. Поэт возвратился в столицу и создал целый ряд стихотворений, которые можно назвать реквиемом по обречённому имперскому Петербургу. Уходящий державный мир вызывал у поэта сложное переплетение чувств: это и почти физический ужас, и торжественность («Прославим власти сумеречное бремя, её невыносимый гнёт»), и, наконец, даже жалость. Мандельштам, наверное, первым в мировой литературе заговорил о «сострадании» к государству, к его «голоду».
В конце 1915 года выходит второй сборник «Камень», как принято говорить, дополненный новыми стихами. «Поэзия Мандельштама, — отмечал Ходасевич, — танец вещей, являющихся в самых причудливых сочетаниях».
Но были и другие критики, которые отмечали «деланность», книжность, холод стихов. Все дело в том, что менялся сам Мандельштам, менялась интонация. Поэт перенимал тютчевскую лирическую манеру с ее возвышенным тоном и ораторским пафосом. Вместо лирических миниатюр появлялись маленькие оды или трагедийные монологи. Так постепенно складывался тот торжественный и монументальный стиль, который наиболее характеризует зрелую поэзию Осипа Мандельштама, «Ледяной пафос», — как выразился Михаил Кузмин. И еще: все меньше в стихах Мандельштама остается лирики, все больше проступает история, но история не статичная, а вечно живая, вся в движении и перестановках:
Все перепуталось,
и некому сказать,
Что, постепенно холодея,
Все перепуталось,
и сладко повторять:
Россия, Лета, Лорелея.


В1916 г. Мандельштам пережил короткий, но яркий роман с Мариной Цветаевой. В это время он часто ездил из Петрограда в Москву. В стихах появляются неведомые ему раньше эротические мотивы.

По наблюдению исследователей Мандельштама, он больше всего любил смешивать, переслаивать и выявлять различные культурно-исторические пласты, прослеживать и выявлять их глубинные связи и сложные взаимодействия. Мандельштам сам образно определял принцип своей поэтической работы:
Вечные сны, как образчики крови,
Переливай из стакана в стакан.
В статье «О природе слова» Мандельштам писал: «Русская культура и история со всех сторон омыта и опоясана грозной и безбрежной стихией русского языка... Каждое слово словаря Даля есть орешек Акрополя, маленький Кремль, крылатая крепость...»

Февральскую революцию поэт встретил с воодушевлением. Но октябрьские события отозвались в его сердце болью и страхом (не следует забывать, что он очень долго исповедовал эсеровские идеалы). «Революцию Мандельштам встретил вполне сложившимся и уже, хотя и в узком кругу, известным поэтом, — писала Ахматова. — Душа его была полна всем, что совершилось. Мандельштам одним из Первых стал писать стихи на гражданские темы. Революция была для него огромным событием...»
Сергей Аверинцев на этот счет писал так: «Уходящий державный мир вызывает у поэта сложное переплетение чувств. Это и ужас, почти физический. Это и торжественность... И третье, самое неожиданное, — жалость...»

В июне 1918 г. по рекомендации Луначарского Мандельштам поступил служить в Наркомпрос. Когда комиссариат переехал в Москву, он также перебрался в новую столицу. В это время поэт активно печатался в левоэсеровских изданиях. В середине февраля 1919 г., накануне репрессий против левых эсеров, Мандельштам вместе с братом Александром уехал в Харьков, а весной перебрался в Киев. Тут он познакомился с молодой художницей, своей будущей женой, Надеждой Яковлевной Хазиной.
«На ней держалась жизнь. Тяжелая, трагическая его судьба стала и ее судьбой. Этот крест она сама взяла на себя и несла так, что, казалось, иначе не могло быть» (Наталья Штемпель).

Их отношения уже вполне определились, когда в сентябре Мандельштам уехал в Крым. Четыре месяца—с марта по июль 1920 г. —он прожил в Коктебеле у Волошина. В начале августа поэты поссорились. Мандельштам отправился в Батуми был по дороге арестован врангелевской контрразведкой; Волошин, хотя и считал себя обиженным Мандельштамом, поручился за арестованного. В Батуме поэта вновь арестовали, на этот раз грузинские береговые охранники.

Лишь в октябре Мандельштам сумел возвратиться в Петроград. Вскоре он получил небольшую комнату в легендарном Доме искусств, ставшем в суровые годы Гражданской войны убежищем для многих деятелей науки и искусства. Едва закончилась зима, в марте 1921 г. Мандельштам поехал в Киев за Хазиной. Отныне они решили больше никогда не расставаться (брак был заключён в феврале 1922 года). Следующий год чета Мандельштамов провела в бесконечных скитаниях: побывала в Москве, Ростове-на-Дону, на Кавказе, дважды возвращалась в Киев. Наконец, в апреле 1922 г. бездомные супруги получили комнату в Москве в писательском общежитии на Тверском бульваре.

В молодой советской республике Мандельштам так и не смог найти своего места, не смог приспособиться к новым тоталитарным порядкам, не нашел в себе силы адаптироваться к новым условиям жизни. «Я должен жить, дыша и большевея...», — уговаривал он себя в ссылке в Воронеже в 1935 году, но «болшеветь» он никак не мог (не Демьян Бедный и не Владимир Маяковский). Некая черта «не от мира сего» губила Осипа Эмильевича.
Из воспоминаний Владислава Ходасевича: «...пирожное — роскошь военного коммунизма, погибель Осипа Мандельштама, который тратил на них все, что имел. На пирожные он выменивал хлеб, муку, масло, пшено, табак — весь состав своего пайка, за исключением сахара, сахар он оставлял себе».
И далее в мемуарах «Белый коридор» Ходасевич пишет про Мандельштама: «...И он сам, это странное и обаятельное существо, в котором податливость уживалась с упрямством, ум с легкомыслием, замечательные способности с невозможностью сдать хотя бы один университетский экзамен, леность с прилежностью, заставлявшей его буквально месяцами трудиться над одним неудавшимся стихом, заячья трусость с мужеством почти героическим — и т.д. Не любить его было невозможно, и он этим пользовался с упорством маленького тирана, то и дело заставлявшего друзей расхлебывать его бесчисленные неприятности...»
Однажды Мандельштам стал зазывать Ходасевича в организованный второй «Цех поэтов»: «Всё придумали гумилята, а Гумилеву только бы председательствовать. Он же любит играть в солдатики».
—      А что вы делаете в таком «Цехе»? — спросил Ходасевич. Мандельштам сделал очень обиженное лицо:
—      Я пью чай с конфетами.


Я по лесенке приставной
Лез на всклоченный сеновал, —
Я дышал звезд млечных трухой,
Колтуном пространства дышал.
И подумал: зачем будить
Удлиненных звучаний рой,
В этой вечной склоке ловить
Эолийский чудесный строй?
Звезд в ковше медведицы семь.
Добрых чувств на земле пять.
Набухает, звенит темь
И растет и звенит опять.
Распряженный огромный воз
Поперек вселенной торчит.
Сеновала древний хаос
Защекочет, запорошит...
Не своей чешуей шуршим,
Против шерсти мира поем.
Лиру строим, словно спешим
Обрасти косматым руном.
Из гнезда упавших щеглов
Косари приносят назад, —
Из горящих вырвусь рядов
И вернусь в родной звукоряд.
Чтобы розовой крови связь
И травы сухорукий звон
Распростились: одна — скрепясь,

А другая — в заумный сон.



Конечно, он не только пьет чай с конфетами, а много работает. Пишет статьи «Слово и культура», «Гуманизм и современность», в 1922 году выпускает книгу «Тристия», о которой критик Николай Пунин отозвался так: «...очень пышный и торжественный сборник, но это не барокко, а как бы ночь формы...» А потом наступило не очень поэтическое время:
Век мой, зверь мой, кто сумеет
Заглянуть в твои зрачки
И своею кровью склеит
Двух столетий позвонки?...
Книгу хвалили за хорошие стихи и ругали за «несвоевременность», за комнатное, кабинетное восприятие жизни.
Начиная с 1923 г., словно по команде, перед Мандельштамом закрываются двери всех московских и ленинградских литературных журналов. Его оригинальные стихи почти перестают печатать. «Они допускают меня только к переводам», — жаловался поэт. В отличие от Пастернака, он никогда не питал любви к этому занятию.
Небольшие заработки давала проза. Летом 1923 г. в Гаспре Мандельштам диктует жене воспоминания о своём детстве и юности, составившие потом книгу «Шум времени» (1925). В то же время, рассорившись со своими коллегами из Всероссийского союза писателей, Мандельштам порвал с союзом и лишился комнаты в Доме Герцена. Начались новые скитания с одной съёмной квартиры в другую.
В 1925 году выходит автобиографическая, но более — «петербургографическая» книга «Шум времени». В ней, по утверждению Анны Ахматовой, поэт «умудрился быть последним летописцем Петербурга». Появились и такие прозаические вещи Мандельштама, как «Египетская марка», «Путешествие в Армению», «Четвертая проза».
«Четвертая проза» — это крик Мандельштама, затравленного, загнанного в угол.
«...Я срываю с себя литературную шубу и топчу ее ногами. Я в одном пиджачке в 30-градусный мороз три раза пробегу по бульварным кольцам Москвы. Я убегу из желтой больницы комсомольского пассажа навстречу смертельной простуде, лишь бы не видеть 12 освещенных иудинов окон похабного дома на Тверском бульваре, лишь бы не слышать звона серебреников и счета печатных машин...»
«...мне и годы впрок не идут — другие с каждым днем все почтеннее, а я наоборот — обратное течение времени, я виноват. Двух мнений здесь быть не может. Из виновности не вылезаю. В неоплатности живу. Изворачиванием спасаюсь. Долго ли мне еще изворачиваться?..»

Нет, никогда, ничей я не был современник,
Мне не с руки почет такой.
О, как противен мне какой-то соименник,
То был не я, то был другой.
Два сонных яблока у века-властелина
И глиняный прекрасный рот,
Но к млеющей руке стареющего сына
Он, умирая, припадет.
Я с веком поднимал болезненные веки --
Два сонных яблока больших,
И мне гремучие рассказывали реки
Ход воспаленных тяжб людских.
Сто лет тому назад подушками белела
Складная легкая постель,
И странно вытянулось глиняное тело,--
Кончался века первый хмель.
Среди скрипучего похода мирового --
Какая легкая кровать!
Ну что же, если нам не выковать другого,
Давайте с веком вековать.
И в жаркой комнате, в кибитке и в палатке
Век умирает,-- а потом
Два сонных яблока на роговой облатке

Сияют перистым огнем.


В 1924г. Мандельштамы переехали в Ленинград. Здесь они бедствовали точно так же, как в Москве. Лишь в 1928 г., благодаря покровительству Бухарина, который очень любил стихи Мандельштама, были изданы три его книги: повесть «Египетская марка», сборник «Стихотворения» и сборник критических статей «О поэзии». В1929 г. Бухарин устроил поэта в газету «Московский комсомолец» (он вёл здесь еженедельную «Литературную страницу» и заведовал отделом поэзии), что давало поэту и его супруге минимальные средства к существованию.
В 1930 г. тот же Бухарин устроил Мандельштаму поездку в Закавказье. Она имела весьма благотворные последствия — после долгого молчания в чаду «советской ночи» к поэту вновь приходят стихи.
И хотя после возвращения в Москву началась прежняя бесприютная, бездомная жизнь, вдохновение Мандельштама больше не покидало.
Надежда Яковлевна вспоминала позже: «Мы были подвижны и много гуляли. Все, что мы видели, попадало в стихи: китайская прачечная..., развал, где мы листали книги... уличный фотограф... турецкий барабан и струя из бочки для поливки улиц... Это блаженное чувство, и нам чудесно жилось».
Весной 1932 г. Бухарин выхлопотал для поэта персональную ежемесячную пенсию в размере 200 рублей (её выплачивали до 1937 г.).


В октябре 1933 г. семья получила новую кооперативную двухкомнатную квартиру в Нащокинском переулке. Именно здесь в ноябре 1933 г. Мандельштам написал своё самоубийственное стихотворение
Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца,
Там припомнят кремлёвского горца.
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
А слова, как пудовые гири, верны,
Тараканьи смеются усища,
И сияют его голенища.
А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
Он играет услугами полулюдей.
Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,
Он один лишь бабачит и тычет,
Как подкову, кует за указом указ:
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Что ни казнь у него - то малина
И широкая грудь осетина.

Это стихотворение Мандельштам стал читать сначала своим близким, а потом и не очень близким знакомым. Участь его, таким образом, была предрешена: 13 мая 1934 г. следует арест. Впрочем, приговор оказался сравнительно мягким. Вместо расстрела или хотя бы лагеря — высылка в Чердынь и скорое разрешение переехать в Воронеж.
В Воронеже Мандельштам пережил последний, очень яркий расцвет поэтического гения. Стихи хлынули сплошным потоком, перебивая, варьируя, опровергая и перекрывая друг друга. Своему отцу он писал: «Впервые за много лет я не чувствую себя отщепенцем, живу социально, и мне по-настоящему хорошо».
«Поразительно, что простор, широта, глубокое дыхание появились в стихах Мандельштама именно в Воронеже, когда он был совсем не свободен», — писала Анна Ахматова. Как не вспомнить ключевую фразу из «Шума времени»: «Я один в России работаю с голосу, а вокруг густопсовая сволочь пишет...»



И опять же знаменитые мандельштамовские строки, написанные в марте 1931-го:







Жил Александр Герцевич,
Еврейский музыкант, —
Он Шуберта наверчивал,
Как чистый бриллиант.
И всласть, с утра до вечера,
Заученную вхруст,
Одну сонату вечную
Играл он наизусть...
Что, Александр Герцевич,
На улице темно?
Брось, Александр Сердцевич, —
Чего там? Все равно!..


С октября 1935 г. Мандельштам получил должность заведующего литературной частью воронежского театра. Он сочиняет вполне верноподданнические «Стансы», в которых говорит:
«Я должен жить, дыша и большевея...».
Но в 1936 г. положение было уже не таким хорошим. Поэт лишился работы. Денег не было, а на заступничество Бухарина больше рассчитывать не приходилось—в феврале 1937 года он сам был арестован. Недавний оптимизм сменился бескомпромиссным отчаянием. Поэт не ждал от жизни ничего хорошего, и предчувствия его не обманули.
В начале 1937 г. появилась прославляющая «Ода Сталину». Однако даже она не смогла спасти своего автора. по окончании срока ссылки, сменив несколько мест проживания, Мандельштамы обосновались в Калинине.
В мае 1938 г. последовал новый арест (по письму генерального секретаря Союза писателей Ставского). В июле ОСО рассмотрел дело поэта и приговорил Мандельштама к пяти годам лагерей.
Для человека, страдавшего тяжёлой сердечной болезнью, это было равносильно смертному приговору. Мандельштам умер в декабре 1938 г. в пересылочном лагере «Вторая речка» под Владивостоком.
Мандельштам не дожил каких-то двух недель до 48 лет.



Петербург! я еще не хочу умирать:
У тебя телефонов моих номера...


Стихи Мандельштама 30-х годов, спасенные от уничтожения его вдовой Надеждой Мандельштам, с конца 50-х годов распространялись в списках, по которым они впервые полностью опубликованы в США в 1964 году. В настоящее время существует проект воссоздания архива поэта, который разбросан по всему свету (в частности, в Армении, Франции, Германии, Израиле, США, Канаде).


Источники:

Осип Мандельштам // Рыжов, К.В. – 100 великих имён Серебряного века / К. Рыжов .- М.: Вече, 2011.- С.134 – 140

Комментариев нет:

Отправить комментарий