Google+ Followers

2016-02-04

ДОБРОЛЮБОВ Николай Александрович (1836—1861)

О моя родина грозно-державная,
Сердцу святая отчизна любимая!
Наше отечество, Русь православная,
Наша страна дорогая, родимая!
Как широко ты, родная, раскинулась.
Как хороша твоя даль непроглядная!
Грозно во все концы мира раздвинулась
Мощь твоя, русскому сердцу отрадная!
Нет во вселенной такого оратора,
Чтобы прославить твое протяжение:
С полюса тянешься ты до экватора,
Смертных умы приводя в изумление.
Ты занимаешь пространство безмерное,
Много обширнее древнего Рима ты.
Русской земли население верное
Чувствует всех поясов земных климаты.
Реки, озера твои многоводные
Льются, подобно морям, бесконечные;
Необозримы поля хлебородные,
Неизъяснимы красы твои вечные!
Солнце в тебе круглый год не закатится,
Путник тебя не объедет и в три года:
Пусть ямщикам он на водку потратится, —
Только лишь откупу будет тут выгода…
О моя родина, богом хранимая!
Сколько простору в тебе необъятного!
Сколько таится в тебе, о родимая,
Неизъяснимого и непонятного!..


Николай Добролюбов родился 24 января (5 февраля н.с.) в Нижнем Новгороде в семье священника. До одиннадцати лет воспитывался дома. В 1847 мальчика отдали в духовное училище; хорошо подготовленный семинаристом М. Костровым, он поступил сразу в четвертый класс и через год окончил училище. В 1848—1853 учился в духовной семинарии, после чего должен был продолжить образование в столичной Духовной академии. Однако этого не случилось.
Летом 1853 Добролюбов уехал в Петербург, но вместо Духовной академии поступил в Главный педагогический институт на историко-филологический факультет, где занимался славянской филологией, фольклором.
Осенью 1855 года умерла мать, а через несколько месяцев отец
Девятнадцатилетний студент оказался как бы главой семьи, в которой осталось семь малолеток — братьев и сестёр. Мал мала меньше — от тринадцати лет до одного года. Кое-как пристраивались они к родственникам, рассовывали их по опекунам. Несчастье с младшей из оставленных там сирот (обожглась и мученически умерла), наверное, постоянно жгло его. Забота о близких волновала, даже когда жизнь их более или менее устраивалась. Братьев он решил забрать в Питер, учить и воспитывать. Вырабатываемые тяжёлым репетиторством пятёрки и десятки в письмах пересылались в Нижний сёстрам. К самозабвенной учёбе студента прибавилась самоотверженная работа педагога.

«Вот, например, описание моего понедельника. Встану в шесть-семь, до половины девятого занимаюсь приготовлением к лекции греческой литературы и потом французской литературы. В 8 1/2 завтрак и чай — до 9-ти. В 9 часов начинаются лекции. У нас нет первой лекции, но в это время я должен приготовиться к вечерним урокам. От 10 1/2 до 3—лекции, в 3 — обед. В 4 я уже должен быть на уроке — в Семёновском полку, то есть версты З 1/2 от института. Здесь занимаюсь арифметикой с 6—7 девочками от 7 до 10 лет, в одном частном пансионе. Отсюда направляюсь на другой урок, русской литературы, и здесь бываю от 6 до 8 часов; в 8 1/2 прихожу в Институт ужинать... Усталый, измученный, провожу в болтовне или лёгком чтении полчаса. И потом опять, сажусь за работу до 10 1/2. В это время гасят огонь...».

Чахотка тогда ещё не ясно проявилась, но уже быстро наживалась.
Благодаря хлопотам П. Вяземского, институт оказывал
материальную помощь семье одаренного студента. Четыре года, проведенные в стенах института, были временем быстрого развития Добролюбова, формирования его мировоззрения и революционных убеждений, в чем сыграли решающую роль знакомство с Чернышевским и сближение с «Современником».
В институте вокруг Добролюбова объединился кружок передовых студентов, в котором велись смелые политические переговоры, читались запрещенные книги и стихи. Вслед за первой политической сатирой («На 50-летний юбилей П. И. Греча, 1854) одно за другим появились революционные стихотворения поэта: «Дума при гробе Оленина», «К Розенталю», «Ода на смерть Николая I» и др. Добролюбов имел большое влияние на студенческую молодежь всех курсов. Он готовился к большой общественной деятельности. С 1856, будучи студентом последнего курса, фактически стал профессиональным литератором, постоянным сотрудником «Современника».
Добролюбов рано узнал, что такое страдание и сострадание. Он приносил себя в жертву своим родным, приносил он себя в жертву и своей Родине. На родных шли деньги, зарабо­танные за статьи, которые писались для Родины. Он действительно был назначен слу­жить и для блага общего служил и служил.
«Мы знаем, — наставляет он одного из друзей, — что современная путаница не может быть разрешена иначе, как самобытным воздействием народной жизни. Чтобы возбудить это воздействие хоть в той части общества, ка­кая доступна нашему влиянию, мы должны дей­ствовать не усыпляющим, а самым противным образом. Нам следует группировать факты русской жизни, требующие поправок и улучше­ний, надо вызывать читателей на внимание к тому, что их окружает, надо колоть глаза всяки­ми мерзостями, преследовать, мучить, не да­вать отдыху — до того, чтобы противно стало читателю всё это богатство грязи и чтобы он, задетый наконец за живое, вскочил с азартом и вымолвил: "Да что же, дескать, это, наконец, за каторга! Лучше уж пропадай моя душонка, а жить в этом омуте не хочу больше". Вот чего надобно добиться и вот чем объясняется и тон критик моих, и политические статьи "Современника" и "Свистка"» (сатирический раздел «Современника». — Н.С.) (IX. 408).

С конца 1857 года Добролюбов руководитель, может быть, лучшего отдела — критики, безусловно, первого тогда журнала «Современника», то есть фактически он во главе литературной, да и вместе с Чернышевским общественной жизни целой огромной страны. Ему уже исполнился 21 год! Всё здесь шло убыстрённо, усиленно, умноженно.

Проведши молодость не в том, что было нужно,
И в зрелые лета мальчишкою вступив,
Степенен и суров я сделался наружно.
В душе же как дитя и глуп и шаловлив.(VIII. 82)

«Мне часто вспоминается, — пишет Добролюбов другу в Москву, — уютный московский уголок... Такого уголка я здесь до сих пор не завёл себе. Здесь всё смотрит официально, и лучшие мои знакомые удивятся, если вдруг откроют во мне, например, юного котёнка, желающего прыгать и ластиться. Здесь я должен являться не иначе как суровым критиком, исправным корректором и расторопным журналистом» (IX. 357). «Суров и я сделался!..», «Я должен являться суровым...»; «Суров ты был», — резюмирует уже после смерти критика Добролюбова поэт Некрасов.
Всё было подчинено великой жизненной цели — пробуждения России.

«Поверь, — пишет он М.И.Шемановс- кому, — что в жизни есть ещё интересы, которые могут и должны зажечь всё наше тёмное существо и своим огнём осветить и согреть наше тёмное и холодное житьишко на этом свете. Интересы эти заключаются... в общественной деятельности. До сих пор нет для развитого и честного человека благодарной деятельности на Руси; вот отчего и вянем, и киснем, и пропадаем все мы. Но мы должны создать эту деятельность, к созданию её должны быть направлены все силы, сколько их ни есть в натуре нашей» (IX. 357).

Духовная натура Добролюбова была почти всесильна. Физическая не выдерживала и ломалась. Не складывалась личная жизнь, не устраивался быт. Да и не до того было.

За короткий срок работы в журнале Добролюбов оставил огромное литературное наследство. Он выступал как публицист, критик, поэт-сатирик, философ, экономист, историк.
К весне 1860 здоровье Добролюбова резко ухудшилось, врачи настаивали на лечении за границей. Чернышевский и Некрасов на средства журнала отправили его лечиться.
Жил в Германии, Швейцарии, Франции, Италии, регулярно присылая материалы для публикации.
К тому же впервые в жизни он был отдыхавшим, свободным человеком, ехал «праздным» курортником. Не только прелесть полуюжной и южной природы и памятники вековой культуры, но и сам быт, уют, тоже веками создававшиеся, самый склад жизни, нескованной, естественной, простой, всё словно рассчитано было, чтобы после холодного внешне и внутренне, чиновничьего Петербурга и постоянного ему противостояния пробудились забытые «инстинкты юные».
В одном из последних парижских писем Добролюбов пишет, как бы делая открытие и удивляясь: «Здесь я начинаю приучаться смотреть и на себя как на человека, имеющего право жить и пользоваться жизнью, а не призванного к тому только, чтобы упражнять свои таланты на пользу человечества... Здесь я проще, развязнее, более сжит со всем окружающим. В СПб (Санкт-Петербурге. — Н.С.) есть люди, которых я уважаю, для которых готов на всевозможные жертвы; есть там люди, которые меня ценят и любят; есть такие, с которыми я связан "высоким единством идей и стремлений". Ничего этого нет в Париже. Но зато здесь я нашёл то, чего нигде не видел,— людей, с которыми легко живётся, весело про­водится время, людей, к которым тянет бес­престанно, не за то, что они представители вы­соких идей, а за них самих, за их милые, живые личности» (IX. 454—455).

Жизнь представала во всей прелести и соблазнительности, дразнила и искушала. Пробудился и ещё один «инстинкт юный», пришло серьёзное увлечение — итальянкой Ильегондой Фиокки. Добролюбов хотел жениться. Родители девушки были не против. Правда, при одном условии: нужно было не возвращаться в холодную, убийственную для его тела и изнурительную для его духа бюрократизированную Россию, а остаться в благословенной Италии, как сказал другой поэт, «под пленительным небом Сицилии» (Фиокки жила в Мессине). Можно было не ехать к «представителям высоких идей» и к оставленным там братьям и сёстрам, а задержаться здесь с «милыми живыми личностями», среди людей, с которыми легко живётся, весело проводится время. Впрочем, здесь не было ни борьбы, ни преодолений, потому что не было ни сомнений, ни колебаний. Как будто он мог замазать и приглушить то, что назвал в статье о Достоевском «болью о человеке», в этой боли о человеке он увидел главную черту Достоевского. Этой «болью о человеке» болела его Родина, этой «болью о человеке», рано заразившись, он проболел всю жизнь. Ведь и всё время пребывания в Европе он работает на Россию и для России: стихи, рецензии, статьи идут и идут в «Современник». Сами итальянские события, тогда бурные, являются в статьях Добролюбова, по словам Антоновича, как «довольно прозрачные кивания на домашние дела, и он как бы хотел сказать: при отрадных явлениях»: «Вот если бы и у нас так», а при безотрадных: «Точь-в-точь как у нас».
Поездка за границу не облегчила болезни.
Летом 1861 года с обострением болезни Добролюбов долго и трудно через Одессу, Харьков, Москву добирался в Петербург. Заезжает и в Нижний Новгород. «В первый же день приезда, — вспоминала сестра, — он позвал меня и старшую сестру Анну пойти с ним на кладбище, где похоронены наши родители. Там бросился он на могилы отца и матери и заплакал, просто громко зарыдал, как ребёнок». Прощался: ведь и до собственной могилы оставались считаные месяцы. И в эти последние свои дни он как будто стремился передать, перелить, перекачать все свои мысли и чувства, все свои силы в набирающую силу жизнь своей страны, своей родины — России.
«С начала 1856 года, — говорил Чернышевский, — не проходило ни одного месяца без того, чтобы... мы настойчиво не убеждали его работать меньше, беречь себя... Иногда обещался он отдохнуть, но никогда не в силах был удержаться от страстного труда. Да и мог ли он беречь себя? Он чувствовал, что его труды могущественно ускоряют ход нашего развития, и он торопил, торопил время...» Торопил, и догонял, и обгонял.


В последние месяцы жизни им был написан цикл исповедальных лирических стихотворений.







Милый друг, я умираю,
Оттого, что был я честен,
Но зато родному краю
Верно, буду я известен.
Милый друг, я умираю,
Но спокоен я душою...
И тебя благословляю:
Шествуй тою же стезёю. (VIII. 87)

Постоянные лишения, непосильный труд последних пяти лет, нравственные страдания — все это обостряло болезнь (туберкулез).
17 ноября (29 н.с.) 1861 в Петербурге Добролюбов умер. Похоронен на Волковом кладбище.

Источники:
Скатов Н.Н. Жизнь как миг // Литература в школе. 2011.- № 9

Хозиева С.И. Русские писатели и поэты .-  2-е изд., испр. и доп .- М.: РИПОЛ КЛАССИК, 2004 .-  С.178 - 179

Комментариев нет:

Отправить комментарий