Google+ Followers

2016-05-03

НИКОЛАЙ СТЕПАНОВИЧ ГУМИЛЁВ (15.04.1886 – 26.08.1921)

ОТКУДА Я ПРИШЁЛ, НЕ ЗНАЮ…

Есть в нашей литературе совершенно удивительный поэт, ненадолго пришедший на эту землю, но успевший в своих стихах рассказать о её загадках и тайнах. Будто кто-то свыше дал ему такое задание, и Николай Степанович Гумилёв выполнил его с честью.


Очень красноречиво сказал о нём Александр Куприн: «Странствующий рыцарь, аристократический бродяга, - он был влюблён во все эпохи, страны, профессии и положения, где человеческая душа расцветает дерзкой героической красоте. Когда читаешь его стихи, то думаешь, что они писались с блестящими глазами, с холодом в волосах и с гордой нежной улыбкой на устах».


У тех царей лазурный сон
Заткал лучистый взор,
Они — заснувший небосклон
Над мраморностью гор.
Я тайны выпытаю их,
Все тайны дивных снов,
И заключу в короткий стих,
В оправу звонких слов.
Промчится день, зажжет закат,
Природа будет храм,
И я приду, приду назад,
К отворенным дверям.

Тяга к путешествиям к новым экзотическим впечатлениям, связанным прежде всего с Африкой (это сто лет назад, когда подобные поездки представляли реальную опасность для жизни), была настолько сильна, что молодой Гумилев, наконец-то повенчавшись с Анной Горенко (будущей Ахматовой), не смог даже на время забыть о своих, порой фантастических, планах.
Возможно, свою роль сыграло и то, что родился он в семье морского врача, и не где-нибудь, а в Кронштадте, на берегу моря. И, конечно же, часто слышал рассказы о дальних странах, заморских чудесах. В то же время сама обстановка этого городка, о котором он никогда не забывал, офицерское окружение не могли не повлиять на Николая, и все, кто знал поэта, всегда отмечали его выправку, стойкость характера и смелость.

Как будущему поэту, Николаю очень повезло: он учился в Царском селе, в гимназии, директором которой был известный поэт Иннокентий Анненский. Эта аура, это место, где всё дышало Пушкиным и вообще поэзией, конечно сыграли главную роль в становлении Гумилёва. И, как в своё время Державин заметил талант Пушкина, Иннокентий Анненский, после того как ученик подарил ему свой первый сборник стихов. «Пут конквистадоров» (первая книга 1908), ответил ему так:

Меж нами сумрак жизни длинной,
Но этот сумрак не корю,
И мой закат холодно-дымный
С отрадой смотрит на зарю.

Первый сборник Гумилёва «Путь конквистадоров» встречен был прохладно. С некоторой теплотой отозвался Валерий Брюсов, остальные обвинили в подражании модным символистам, в литературных штампах. Впрочем, такая оценка дебютанта была, в общем-то заслуженной. Это сегодня в стихотворении, открывающем сборник, мы чувствуем кредо, которому Гумилёв следовал всю жизнь, а в ту пору в нём виделась только молодая, лишённая всякой оригинальности бравада.

Я конквистадор в панцире железном,
Я весело преследую звезду,
Я прохожу по пропастям и безднам
И отдыхаю в радостном саду.
Как смутно в небе диком и беззвездном!
Растет туман... но я молчу и жду
И верю, я любовь свою найду...
Я конквистадор в панцире железном.
И если нет полдневных слов звездам,
Тогда я сам мечту свою создам
И песней битв любовно зачарую.
Я пропастям и бурям вечный брат,
Но я вплету в воинственный наряд
Звезду долин, лилею голубую.

Он с детства был верховодом и завоевателем. «Я хотел всё делать лучше других, всегда быть первым. Во всём. Мне это при моей слабости, было нелегко. И всё-таки я ухитрялся забраться на самую верхушку ели, на что ни бат, ни дворовые мальчики не решались. Я был очень смелый. Смелость заменяла мне силу и ловкость. Но учился я скверно. Почему-то не помещал своего самолюбия в ученье. Я даже удивляюсь, как мне удалось кончить гимназию. Я ничего не смыслю в математике, да и писать грамотно не научился. И горжусь этим. Своими недостатками следует годится. Это их превращает в достоинства», - вспоминал зрелый Гумилёв. И частично наговаривал на себя. Всю жизнь он упорно учился, если хотел овладеть каким-то делом. Плохо зная французский, добился того, что прекрасно перевёл Теофиля Готье и других символистов. Научился отлично стрелять, хорошо и подолгу держаться в седле. Свои недостатками не только гордился, но умел превращать их в достоинства благодаря большим волевым усилиям. В юном возрасте, по воспоминаниям современников, выглядел неказисто, шепелявил, глотал звуки «р» и «л», отчего над ним посмеивались и нередко отвергали ухаживания юные особы женского пола. Увлёкся Оскаром Уайльдом, напряжённо медитируя. Вряд ли понимая, что такое «врастание в образ» довело Оскара Уайльда до тюрьмы.
Но в женоподобные красавцы совершенно не годился, мужское начало в нём было слишком сильно. В тюрьму едва не попал по иному поводу. Юношей – в годы, предшествующие первой русской революции, - увлёкся политикой, штудировал «Капитал», занимался революционной агитацией среди рабочих.
Обладал редким хладнокровием, умел соединять слово и дело, что резко выдавало его даже среди знаменитостей Серебряного века. В стихотворении «Память» назвал себя колдовским ребёнком, «Словом останавливающим дождь». Это не просто литературный образ, это свидетельство его усердных занятий магией в молодые годы. Использовал не только опыт медитаций Уайльда, но и «Практическую магию» Папюса, этого в некотором смысле предшественника Кастанеды.
Оккультизмом увлекались многие товарищи Гумилёва по поэтическому цеху, среди них Максимилиан Волошин, Андрей Белый, Валерий Брюсов, хотя и неизвестно, как далеко они заходили в своих оккультных опытах. О Гумилёве известно, что он не один год экспериментировал с разными снадобьями, вплоть до наркотиков, в поисках «божественных» ощущений, которые наркоманы в наше время называют «глюками». А в ту пору иные «мастера оккультизма» всерьёз полагали, что тонкий мир и его иллюзии равновелики картинам Божественным. Что годы подвижничества можно заменить «серебряной пылью» кокаина и представить в раю перед Всевышнем. Никак не вычеркнешь такие искания поэта из биографии.
В 1907 г. Гумилёв уезжает в Париж для продолжения образования в Сорбонне, где слушает лекции по французской литературе. Он с интересом следит за художественной жизнью Франции, налаживает переписку с Брюсовым, издает журнал ''Сириус''. В Париже в 1908 г. выходит второй сборник Гумилева ''Романтические цветы'', где читателя вновь ожидали встречи с литературной и исторической экзотикой, однако едва уловимая ирония, которой были тронуты отдельные стихотворения, переводит условные приемы романтизма в игровой план и тем самым намечает контуры авторской позиции.

Там, где похоронен старый маг,
Где зияет в мраморе пещера,
Мы услышим робкий, тайный шаг,
Мы с тобой увидим Люцифера.
Подожди, погаснет скучный день,
В мире будет тихо, как во храме,
Люцифер прокрадется, как тень,
С тихими вечерними тенями.
Скрытые, незримые для всех,
Сохраним мы нежное молчанье,
Будем слушать серебристый смех
И бессильно-горькое рыданье.
Синий блеск нам взор заворожит,
Фея Маб свои расскажет сказки,
И спугнет, блуждая, Вечный Жид
Бабочек оранжевой окраски.
Но когда воздушный лунный знак

Побледнеет, шествуя к паденью,
Снова станет трупом старый маг,
Люцифер — блуждающею тенью.
Фея Маб на лунном лепестке
Улетит к далекому чертогу,
И, угрюмо посох сжав в руке
Вечный Жид отправится в дорогу.
И, взойдя на плиты алтаря,
Мы заглянем в узкое оконце,
Чтобы встретить песнею царя —
Золотисто-огненное солнце.

Гумилев упорно работает над стихом, добиваясь его ''гибкости'', ''уверенной строгости'', как писал он в своем программном стихотворении ''Поэту'', а в манере ''вводить реализм описаний в самые фантастические сюжеты'' следует традициям Леконта де Лиля, французского поэта-парнасца, считая такой путь ''спасением'' от символистских ''туманностей». По словам и. Ф. Анненского, эта ''книжка отразила не только искание красоты, но и красоту исканий''.
Осенью 1908 года Гумилёв совершает свою первую поездку в Африку, в Египет. Африканский континент пленил поэта: он становится первооткрывателем африканской темы в русской поэзии. Знакомство с Африкой «изнутри» оказалось особенно плодотворным во время следующих путешествий, зимой 1909 – 1910 и 1910 – 1911 годов по Абиссинии, впечатления от которых отразились в цикле «Абиссинские песни» (сборник «Чужое небо»).

Я служил пять лет у богача,
Я стерег в полях его коней,
И за то мне подарил богач
Пять быков, приученных к ярму.
Одного из них зарезал лев,
Я нашел в траве его следы,
Надо лучше охранять крааль,
Надо на ночь зажигать костер.
А второй взбесился и бежал,
Звонкою ужаленный осой.
Я блуждал по зарослям пять дней,
Но нигде не мог его найти.
Двум другим подсыпал мой сосед
В пойло ядовитой белены,
И они валялись на земле
С высунутым синим языком.
Заколол последнего я сам,
Чтобы было чем попировать
В час, когда пылал соседский дом
И вопил в нем связанный сосед.

С сентября 1909 года Гумилёв стал слушателем историко-филологического факультета Петербургского университета.
В 1910 году вышел сборник «Жемчуга» с посвящением «учителю» - В.Я. Брюсову. Маститый поэт откликнулся рецензией, где замечал, что Гумилёв «живёт в мире воображаемом и почти призрачном…он сам создаёт для себя страны и населяет их им самим сотворёнными существами: людьми, зверями, демонами».
Гумилёв не покидает героев своих ранних книг, однако они заметно изменились. В его поэзии усиливается психологизм, вместо «масок» предстают люди со своими характерами и страстями. Обращало на себя внимание и то, с какой уверенностью шёл поэт к овладению стихотворным мастерством.

Его глаза — подземные озера,
Покинутые царские чертоги.
Отмечен знаком высшего позора,
Он никогда не говорит о Боге.
Его уста — пурпуровая рана
От лезвия, пропитанного ядом.
Печальные, сомкнувшиеся рано,
Они зовут к непознанным усладам.
И руки — бледный мрамор полнолуний,
В них ужасы неснятого проклятья,
Они ласкали девушек-колдуний
И ведали кровавые распятья.
Ему в веках достался странный жребий —
Служить мечтой убийцы и поэта,
Быть может, как родился он — на небе
Кровавая растаяла комета.
В его душе столетние обиды,
В его душе печали без названья.
На все сады Мадонны и Киприды
Не променяет он воспоминанья.
Он злобен, но не злобой святотатца,
И нежен цвет его атласной кожи.
Он может улыбаться и смеяться,
Но плакать… плакать больше он не может.

В начале 1910-х годов Гумилёв – уже заметная фигура в петербургских литературных кругах. Он входит в молодую редакцию журнала «Апполон», где регулярно печатает «Письма о русской поэзии» - литературно-критические этюды, представляющие собой новый тип «объективной» рецензии.
В конце 1911 года он возглавил «Цех поэтов, вокруг которого сформировались группы единомышленников, и выступил идейным вдохновителем нового литературного направления – акмеизма, основные принципы которого были им провозглашены в статье манифесте «Наследие символизма и акмеизма».
Поэтической иллюстрацией к теоретическим вкладкам стал его сборник «Чужое небо» (1912) – вершина объективной лирики Гумилёва. По мнению М.А. Кузьмина, самое важное в сборнике – это отождествление лирического героя с Адамом, первым человеком. Поэт-акмеист подобен Адаму, первооткрывателю мира вещей. Он даёт вещам «девственные наименования», свежие в своей первозданности, освобождённые от прежних поэтических контекстов. Гумилёв формулировал не только новую концепцию поэтического слова, но и своё понимание человека как существа, осознающего свою природную данность, «Мудрую физиологичность» и принимающего в себя всю полноту окружающего бытия.

Я закрыл Илиаду и сел у окна,
На губах трепетало последнее слово,
Что-то ярко светило — фонарь иль луна,
И медлительно двигалась тень часового.
Я так часто бросал испытующий взор
И так много встречал отвечающих взоров,
Одиссеев во мгле пароходных контор,
Агамемнонов между трактирных маркеров.
Так, в далекой Сибири, где плачет пурга,
Застывают в серебряных льдах мастодонты,
Их глухая тоска там колышет снега,
Красной кровью — ведь их — зажжены горизонты.
Я печален от книги, томлюсь от луны,
Может быть, мне совсем и не надо героя,
Вот идут по аллее, так странно нежны,
Гимназист с гимназисткой, как Дафнис и Хлоя.

А к России уже подступает Первая мировая война, и Гумилёв, человек чести, потомок русского офицерства, идёт добровольцем защищать Родину, несмотря на то, что был освобождён от воинской службы. У него нет сомнений, что именно так и олжно поступать, ибо:

Словно молоты громовые
Или воды гневных морей,
Золотое сердце России
Мерно бьётся в груди моей.

Все, кто знал Гумилёва, отмечал его удивительную храбрость. Он словно посылал очередной вызов судьбе, которая в те годы отнеслась к нему благосклонно. На фронте поэт воевал рядовым кавалеристом в тех же местах, что и Георгий Жуков. Подобно будущему маршалу уже к началу 1915 года заслужил два солдатских Георгиевских креста. Эту ступень своего духовного роста отметил в том же стихотворении «Память» такими строками:

Память, ты слабее год от году,
Тот ли это или кто другой
Променял веселую свободу
На священный долгожданный бой.
Знал он муки голода и жажды,
Сон тревожный, бесконечный путь,
Но святой Георгий тронул дважды
Пулею не тронутую грудь.

После награждения вторым Георгиевским крестом Гумилёв некоторое время проучился в школе прапорщиков, получил первое офицерское звание, а также выпустил сборник стихов, написанных главным образом во время войны – «Колчан». В этой книге предстаёт уже не просто талантливым стихотворцем, Россия приобрела в его лице большого Поэта.

Я не смею больше молиться,
Я забыл слова литаний,
Надо мной грозящая птица,
И глаза у нее — огни.
Вот я слышу сдержанный клекот,
Словно звон истлевших цимбал,
Словно моря дальнего рокот,
Моря, бьющего в груди скал.
Вот я вижу — когти стальные
Наклоняются надо мной,
Словно струи дрожат речные,
Озаряемые луной.
Я пугаюсь, чего ей надо,
Я не юноша Ганимед,
Надо мною небо Эллады
Не струило свой нежный свет.
Если ж это голубь Господень
Прилетел сказать: Ты готов! —
То зачем же он так несходен
С голубями наших садов?

ГУМИЛЁВ И ЖЕНЩИНЫ
В Царском Селе находится гимназия для девочек, в которой училась Анна Ахматова. И именно, там, в Царском Селе, они познакомились.
Анна и Николай познакомились в Рождественский Сочельник. Тогда 14-летняя Аня Горенко была стройной девушкой с огромными серыми глазами, резко выделявшимися на фоне бледного лица и прямых чёрных волос. Увидев её точёный профиль. Некрасивый 17-летний юноша понял, что отныне и навсегда эта девочка станет его музой, его Прекрасной Дамой, ради которой он будет жить, писать стихи и совершать подвиги.
В то время пылкий юноша во всю старался подражать своему кумиру Оскару Уайльду. Носил цилиндр, завивал волосы и даже слегка подкрашивал губы. Однако, чтобы завершить образ трагического, загадочного, слегка надломленного персонажа, Гумилёву не хватало одной детали. Все подобные герои непременно были поглощены роковой страстью, терзались от безответной или запретной любви – в общем, были крайне несчастными в личной жизни. На роль прекрасной, но жестокой возлюбленной Аня Горенко подходила идеально. Её необычная внешность притягивала поклонников, к тому же скоро выяснилось, что Анна вовсе не питает к Николаю ответных чувств.
Холодноватый приём ничуть не уменьшил пыл влюблённого поэта – вот она, та самая роковая и безответная любовь, которая принесёт ему желанное страдание! И Николай с азартом ринулся завоёвывать сердце своей Прекрасной Дамы. Однако Анна был влюблена в другого. Владимир Голенищев-Кутузов – репетитор из Петербурга – был главным персонажем её девичьих грёз.

Над пучиной в полуденный час
Пляшут искры, и солнце лучится,
И рыдает молчанием глаз
Далеко залетевшая птица.
Заманила зеленая сеть
И окутала взоры туманом,
Ей осталось лететь и лететь
До конца над немым океаном.
Прихотливые вихри влекут,
Бесполезны мольбы и усилья,
И на землю ее не вернут
Утомленные белые крылья.
И когда я увидел твой взор,
Где печальные скрылись зарницы,
Я заметил в нем тот же укор,
Тот же ужас измученной птицы.

В 1906 году Гумилёв уезжает в Париж. Там он надеется забыть роковую любовь и вернуться в образе разочарованного трагического персонажа. Но тут Аня Горенко внезапно понимает, что ей не хватает слепого обожания молодого поэта (родители Ахматовой узнали о влюблённости дочери в петербургского репетитора и от греха подальше разлучили Аню и Володю). Ухаживания Николая настолько сильно льстили самолюбию Ахматовой, что она даже собиралась выйти за него замуж, несмотря на то что до сих пор была влюблена в питерского репетитора. К тому же вечные разговоры Гумилёва о роковой любви не прошли даром – теперь Ахматова и сама не почь сыграть роль трагической фигуры. Вскоре она отправляет Гумилёву письмо с жалобами на свою ненужность и заброшенность.
Получив письмо Ахматовой Гумилёв, полный надежд, возвращается из Парижа, навещает Аню и делает ей очередное предложение руки и сердца. Но дело испортили…дельфины. Тогда Ахматова отдыхала в Евпатории. Прогуливаясь с Гумилёвым по пляжу и слушая объяснения в любви, Аня наткнулась на двух выброшенных на берег мёртвых дельфинов. Неизвестно почему это зрелище так повлияло на Ахматову, но Гумилёв получил очередной отказ. Причём Ахматова цинично объяснила влюблённому Николаю, что её сердце навсегда занято Голенищевым-Кутузовым.

Царица — иль, может быть, только печальный ребёнок, —
Она наклонялась над сонно-вздыхающим морем,
И стан её стройный и гибкий казался так тонок,
Он тайно стремился навстречу серебряным зорям.
Сбегающий сумрак. Какая-то крикнула птица,
И вот перед ней замелькали на влаге дельфины.
Чтоб плыть к бирюзовым владеньям влюблённого принца,
Они предлагали свои глянцевитые спины.
Но голос хрустальный казался особенно звонок,
Когда он упрямо сказал роковое «не надо»…
Царица — иль, может быть, только капризный ребёнок,
Усталый ребёнок с бессильною мукою взгляда.

Отвергнутый поэт снова уезжает в Париж, считая, что единственный приемлемый выход их ситуации – самоубийство. Попытка самоубийства была обставлена со свойственной Гумилёву театральностью и напыщенностью. Сводить счёты с жизнью поэт отправляется в курортный город Турвиль. Грязноватая вода Сены показалась Гумилёву неподходящим пристанищем для измученной души влюблённого юноши, а вот море – самый раз, тем более что Ахматова не раз говорила ему о том, что обожает смотреть на морские волны. Однако трагедии суждено было превратиться в фарс. Отдыхающие приняли Гумилёва за бродягу, вызвали полицию, и. вместо того чтобы отправиться в последний путь, Николай отправился давать объяснения в участок. Свою неудачу Гумилёв расценил как знак судьбы и решил попытать счастья в любви ещё раз.
Гумилёв пишет Ахматовой письмо, где вновь делает ей предложение. И вновь получает отказ.
Тогда Гумилёв снова пытается покончить с собой. Эта попытка была более театральной, чем предыдущая. Гумилёв принял яд и отправился дожидаться смерти в Булонский лес. Где его подобрали в бессознательном состоянии бдительные лесничие.
В конце 1908 года Гумилёв возвращается на родину. С мечтами завоевать сердце Ахматовой молодой поэт так и не расстался. А потому он продолжает осаждать Анну, клясться ей в вечной любви и предлагать замужество. То ли Ахматова была тронута такой почти собачьей преданностью, то ли Гумилёв выбил из неё согласие рассказами о неудачных попытках самоубийства, то ли образ питерского репетитора несколько померк, но так или иначе Анна дала своё согласие на брак.

Я знаю женщину: молчанье,
Усталость горькая от слов,
Живет в таинственном мерцаньи
Её расширенных зрачков.
Её душа открыта жадно
Лишь медной музыке стиха,
Пред жизнью дольней и отрадной
Высокомерна и глуха.
Неслышный и неторопливый,
Так странно плавен шаг её,
Назвать нельзя её красивой,
Но в ней всё счастие моё.
Когда я жажду своеволий
И смел, и горд — я к ней иду
Учиться мудрой сладкой боли
В её истоме и бреду.
Она светла в часы томлений
И держит молнии в руке,
И чётки сны её, как тени
На райском огненном песке.

Никто из родственников жениха не явился на венчание, в семье Гумилёвых считали, что этот брак продержится недолго.
Женитьба на Анне Горенко так и не стала победой для Николая Гумилёва. Как выразилась одна из подруг Ахматовой того периода, у неё была своя собственная сложная «жизнь сердца», в которой мужу отводилось более чем скромное место. Да и для Гумилёва оказалось совсем не просто совместить в сознании образ Прекрасной Дамы – объекта для поклонения – с образом жены и матери. А потому уже через год после женитьбы Гумилёв заводит серьёзный роман.
Лёгкие увлечения случались у него и раньше, но в 1912 году Гумилёв влюбился по-настоящему. Сразу после возвращения из Африки Гумилёв посещает имение своей матери, где сталкивается со своей племянницей – молоденькой красавицей Машей Кузьминой-Караваевой. Чувство вспыхивает быстро, и оно не остаётся без ответа. Однако и эта любовь носит оттенок трагедии – Маша смертельно больна туберкулезом, и Гумилев опять входит в образ безнадежного влюблённого.
Ахматовой приходится не сладко – она давно привыкла к тому, что является для Николая богиней, а потому ей тяжело быть свергнутой с пьедестала и осознавать, что муж способен испытывать такие же высокие чувства к другой женщине. Здоровье Машеньки быстро ухудшается, и вскоре после их романа с Гумилёвым Кузьмина-Караваева умерла. Правда, её смерть не вернула Ахматовой былого обожания мужа. И тогда Анна Ахматова решается на отчаянный шаг и рожает Гумилёву сына Льва. Рождение ребёнка Гумилёв воспринял неоднозначно. Он тут же устаивает «демонстрацию независимости» и продолжает крутить романы на стороне. Впоследствии Ахматова скажет: «Николай Степанович всегда был холост. Я не представляю себе его женатым».
Впрочем, Ахматова тоже ведёт себя отнюдь не так, как положено верной жене. В 1914 году Гумилёв уезжает на фронт, и у Ахматовой завязывается бурный роман с поэтом Борисом Анрепом. И только эмиграция Анрепа в Англию поставила точку в их отношениях. Впрочем, Анреп был не единственным приближённым Ахматовой.
Когда Гумилёв наконец вернулся в Россию (после войны он провёл некоторое время в Лондоне и Париже), Ахматова сообщает ему ошеломительную весть: она любит другого, а потому им придётся расстаться навсегда. Несмотря на прохладные отношения между супругами, развод стал для Гумилёва настоящим ударом – оказывается, он всё ещё любил свою Прекрасную Даму Аню Горенко. Однако Ахматова непреклонна. Она переезжает к известному специалисту по Древнему Египту Владимиру Шилейко – именно он сумел покорить сердце великой поэтессы, пока её муж мотался по фронтам, завоёвывая награды. Сына Льва Ахматова оставляет жить у свекрови – поэтесса плохо представляет себя в роли заботливой матери.
Впоследствии Ахматова выходит замуж ещё трижды, но все её браки заканчивались разводами. Наверное, великая поэтесса не была приспособлена к роли жены. Впрочем, для всех своих мужей, и в первую очередь для Гумилёва, Ахматова стала идеальной вдовой. Она отреклась от него живого, всеми почитаемого, но мёртвому, расстрелянному большевиками, она осталась верна до конца. хранила его стихи, хлопотала об их издании, помогала энтузиастам собирать сведения для его биографии, посвящала ему свои произведения.

Я сам над собой насмеялся,
И сам я себя обманул,
Когда мог подумать, что в мире
Есть что-нибудь кроме тебя.
Лишь белая, в белой одежде,
Как в пеплуме древних богинь,
Ты держишь хрустальную сферу
В прозрачных и тонких перстах.
А все океаны, все горы,
Архангелы, люди, цветы —
Они в хрустале отразились
Прозрачных девических глаз.
Как странно подумать, что в мире
Есть что-нибудь кроме тебя,
Что сам я не только ночная
Бессонная песнь о тебе.
Но свет у тебя за плечами,
Такой ослепительный свет,
Там длинные пламени реют,
Как два золоченых крыла.

Вторая жена Гумилёва – Анна Энгельгард. Анна Вторая была полной противоположностью Анны Ахматовой. Среди других увлечений и романов Гумилёва отметим Елизавету Дмитриеву (Черубину де Габриак), Татьяну Адамович, Ларису Рейснер.
Они встретились осенью 1916 года в «Привале комедиантов» - артистическом кабачке на Марсовом поле.
Заметив Ларису, Гумилёв сказал, при чём очень громко своим спутникам: «Очень красива!», а после её выступления добавил: «Но бездарна».
Ларисе всё тут же рассказали. Она проплакала всю ночь, задетая уничижительным отзывом поэта, известного своей совершенной поэтической техникой и тонким критическим даром. Но эта обида стала началом другого сильнейшего чувства – любви.
Гумилёв, откровенно не красивый, пользовался у женщин большим успехом. Он безошибочно выбирал женщин неординарных – красавиц, умниц, талантливых. Лариса, без сомнения была именно такой.
Она влюбилась со всей доступной ей страстью, и казалось, что чувство Гумилёва к ней столь же сильно. Он называл её Лери, а она его – Гафизом. Он писал ей: «Я не очень верю в переселение душ, но мне кажется, что в прежних своих переживаниях Вы всегда были похищаемой Еленой Спартанской, Анжеликой из Неистового Роланда и т.д. Так мне хочется Вас увезти. Я написал Вам сумасшедшее письмо, это оттого, что я Вас люблю. Ваш Гафиз».

Что я прочел? Вам скучно, Лери,
И под столом лежит Сократ,
Томитесь Вы по древней вере?
— Какой отличный маскарад!
Вот я в моей каморке тесной
Над Вашим радуюсь письмом.
Как шапка Фауста прелестна
Над милым девичьим лицом.
Я был у Вас, совсем влюбленный,
Ушел, сжимаясь от тоски,
Ужасней шашки занесенной,
Жест отстраняющей руки.
Но сохранил воспоминанье
О дивных и тревожных днях,
Мое пугливое мечтанье
О Ваших сладостных глазах.
Ужель опять я их увижу,
Замру от боли и любви
И к ним, сияющим, приближу
Татарские глаза мои?!
И вновь начнутся наши встречи,
Блужданья ночью наугад,
И наши озорные речи,
И Острова, и Летний Сад?!
Но, ах, могу ль я быть не хмурым,
Могу ль сомненья подавить?
Ведь меланхолия амуром
Хорошим вряд ли может быть.
И, верно, день застал, серея,
Сократа снова на столе,
Зато «Эмали и камеи»
С «Колчаном» в самой пыльной мгле.
Так вы, похожая на кошку,
Ночному молвили «Прощай» —
И мчит Вас в Психоневроложку,
Гудя и прыгая, трамвай.

Лариса была готова на всё, надеялась на брак, но Гумилёв, который всю жизнь отличался тем, что с лёгкостью предлагал руку и сердце любимым девушкам вне зависимости от их и своего семейного положения, на этот раз делать предложение не спешил.
Возможно дело было в том, что Гумилёв в то время состоял в действующей армии, а в Петербург был отпущен всего лишь в отпуск для сдачи офицерского экзамена. Экзамен он не сдал, и вскоре был вынужден вернуться в полк. Несколько месяцев их роман продолжался только в письмах: «Я целые дни валялся в снегу, смотрел на звёзды и, мысленно проводя между ними линии, рисовал себе Ваше лицо, смотрящее на мен с небес…».
В феврале 1917 года Гумилёв вернулся. И их страсть вспыхнула с новой силой. Но местом свиданий почему-то стал бордель на Гороховой улице. Лариса Рейснер признавалась: «Я так его любила, что пошла бы куда угодно», наконец-то сбылась её мечта – Гумилёв сделал ей предложение. Но Лариса отказала.
Сама она объясняла свой отказ женской солидарностью – мол, не хотела причинить боль Анне Ахматовой, перед талантом которой преклонялась. Но брак Ахматовой и Гумилёва к тому времени давно уже стал формальностью. Скорее, Ларису оскорбил тот факт, что одновременно с ней Гумилёв встречался с другими: в 1916 году – с Маргаритой Тумповской, а теперь с Анной Энгельгард, на которой он женился летом 1918 года. Сыграли свою роль и политические разногласия: Гумилёву, монархисту и романтику, революция была противна, ультралевые взгляды Ларисы его раздражали. Произошёл тяжёлый мучительный разрыв.
А сейчас в феврале 1917 года начались свидания – настоящие. Окружающие заметили, как изменилась Лариса, точно ожила статуя, но понять причины этих изменений не могли. Открылось всё только два года спустя. Когда в 1919 году «товарищ Лариса» процедила сквозь зубы в разговоре с коллегой по политотделу:
- Гумилёв? Чёрный гусар, ярый монархист, который хочет всё взять на своём пути, овладеть каждой вещью, изнасиловать каждую женщину.
Разрыв между ними был неизбежен - и он произошёл.
В одном из своих последних писем к Гумилёву Рейснер писала: «…В случае моей смерти все письма вернутся к Вам, и с ними, то странное чувство, которое нас связывало и такое похожее на любовь…». И пожелание поэту: «Встречайте чудеса, творите их сами. Мой милый мой возлюбленный…Ваша Лери».
Но рубец на «мёртвом сердце» так и не зажил.
Много лет спустя Лариса напишет: «Никого не любила с такой болью, с таким желанием за него умереть, как его, поэта Гафиза, урода и мерзавца».
В мае Гумилёв уехал в Европу – Швеция, Норвегия, Англия…5 июня он написал ей последнее письмо: «Ну, до свидания, развлекайтесь, но не занимайтесь политикой…».
Но внушения Гумилёва пропали втуне. Лариса политикой занялась – она с головой окунулась в революцию; то ли спасаясь от несчастной любви, то ли в поисках себя.
Разрыв был окончательный. В августе 1921 года, Николая Гумилёва был расстрелян большевиками. Лариса находилась с мужем в Афганистане. Она несколько дней рыдала. Она до конца жизни была уверена, что, будь она тогда в Петрограде, смогла бы спасти, своего Гафиза от смерти…Кто знает, может быть и смогла бы, а может, как всегда, лукавила: ведь будучи комиссаром флота, ещё при жизни Гумилёва, на вопрос, что сделала бы с ним, если ему грозил бы расстрел, бестрепетно бросила: «Топить бы его не стала, но палец о палец не ударила бы для его освобождения».

Ты пожалела, ты простила
И даже руку подала мне,
Когда в душе, где смерть бродила,
И камня не было на камне.
Так победитель благородный
Предоставляет без сомненья
Тому, кто был сейчас свободный,
И жизнь и даже часть именья.
Всё, что бессонными ночами
Из тьмы души я вызвал к свету,
Всё, что даровано богами,
Мне, воину, и мне, поэту,
Всё, пред твоей склоняясь властью,
Всё дам и ничего не скрою
За ослепительное счастье
Хоть иногда побыть с тобою.
Я побегу в пустынном поле
Через канавы и заборы,
Забыв себя и ужас боли,
И все условья, договоры.
И не узнаешь никогда ты,
Чтоб не мутила взор тревога,
В какой болотине проклятой
Моя окончилась дорога.

…Гением распоряжается Судьба. Не зависимым от личности Гумилёва образом выстраивалась его дальнейшая жизненная траектория. Революция застала офицера Гумилёва в Европе. Он не торопился в революционную Россию, намеревался вместе с другими русскими легионерами в составе войск Антанты отправится в обожаемую им Африку. Не получилось. Когда возвратился в Россию, уже большевистскую, имел полную возможность эмигрировать, но за кордон так и не уехал.
Революцию Гумилёв не то что не принял, а скорее не заметил. По словам Ходасевича, Гумилёв проходил по залам Зубовского особняка, где в 1920 году был устроен бал в честь Института истории искусство, и весь его вид говорил: «Ничего не произошло. Революция? Не слыхали».
Вот и Ирина Одоевцева вспоминает: «Гумилёв был мальчишка в свои 36 лет. Тщеславный, отчаянно храбрый мальчишка, который хотел быть всегда и везде первым. Конечно, он никакой не политик, никакой не конспиратор. Он был прежде всего поэтом».
Гумилёв активно занимался творчеством. В 1920 году написал свой знаменитый «Заблудившийся трамвай», в котором не мог разрешить противоречие бытия – «здесь» и «там», хотя и утверждал: Понял теперь я: наша свобода / Только оттуда бьющий свет, / Люди и тени стоят у входа / В зоологический сад планет.

Шел я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.
Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.
Мчался он бурей темной, крылатой,
Он заблудился в бездне времен…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон.
Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трем мостам.
И, промелькнув у оконной рамы,
Бросил нам вслед пытливый взгляд
Нищий старик, — конечно тот самый,
Что умер в Бейруте год назад.
Где я? Так томно и так тревожно
Сердце мое стучит в ответ:
Видишь вокзал, на котором можно
В Индию Духа купить билет?
Вывеска… кровью налитые буквы
Гласят — зеленная, — знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мертвые головы продают.
В красной рубашке, с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь, в ящике скользком, на самом дне.
А в переулке забор дощатый,
Дом в три окна и серый газон…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!
Машенька, ты здесь жила и пела,
Мне, жениху, ковер ткала,
Где же теперь твой голос и тело,
Может ли быть, что ты умерла!
Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шел представляться Императрице
И не увиделся вновь с тобой.
Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.
И сразу ветер знакомый и сладкий,
И за мостом летит на меня
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.
Верной твердынею православья
Врезан Исакий в вышине,
Там отслужу молебен о здравьи
Машеньки и панихиду по мне.
И всё ж навеки сердце угрюмо,
И трудно дышать, и больно жить…
Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить.

Судьба уготовила поэту возвращение в Питер, чекистскую Голгофу и посмертную публикацию сборника «Огненный столп», который открывается стихотворением «Память». Этот сборник обессмертил имя поэта. Сборник вышел в 1921 году.
В «Огненном столпе» поэт поместил не просто стихи, но подлинно библейские притчи, орнаментированные, словно персидские миниатюры, которые поэт так любил.

Только змеи сбрасывают кожи,
Чтоб душа старела и росла.
Мы, увы, со змеями не схожи,
Мы меняем души, не тела.
Память, ты рукою великанши
Жизнь ведешь, как под уздцы коня,
Ты расскажешь мне о тех, что раньше
В этом теле жили до меня.
Самый первый: некрасив и тонок,
Полюбивший только сумрак рощ,
Лист опавший, колдовской ребенок,
Словом останавливавший дождь.
Дерево да рыжая собака,
Вот кого он взял себе в друзья,
Память, Память, ты не сыщешь знака,
Не уверишь мир, что то был я.
И второй… Любил он ветер с юга,
В каждом шуме слышал звоны лир,
Говорил, что жизнь — его подруга,
Коврик под его ногами — мир.
Он совсем не нравится мне, это
Он хотел стать богом и царем,
Он повесил вывеску поэта
Над дверьми в мой молчаливый дом.
Я люблю избранника свободы,
Мореплавателя и стрелка,
Ах, ему так звонко пели воды
И завидовали облака.
Высока была его палатка,
Мулы были резвы и сильны,
Как вино, впивал он воздух сладкий
Белому неведомой страны.
Память, ты слабее год от году,
Тот ли это, или кто другой
Променял веселую свободу
На священный долгожданный бой.
Знал он муки голода и жажды,
Сон тревожный, бесконечный путь,
Но святой Георгий тронул дважды
Пулею нетронутую грудь.
Я — угрюмый и упрямый зодчий
Храма, восстающего во мгле,
Я возревновал о славе Отчей,
Как на небесах, и на земле.
Сердце будет пламенем палимо
Вплоть до дня, когда взойдут, ясны,
Стены нового Иерусалима
На полях моей родной страны.
И тогда повеет ветер странный —
И прольется с неба страшный свет,
Это Млечный Путь расцвел нежданно
Садом ослепительных планет.
Предо мной предстанет, мне неведом,
Путник, скрыв лицо: но всё пойму,
Видя льва, стремящегося следом,
И орла, летящего к нему.
Крикну я… Но разве кто поможет, —
Чтоб моя душа не умерла?
Только змеи сбрасывают кожи,
Мы меняем души, не тела.

Стихи последнего периода свободны от красивостей, в них нет многоречия, в чём раньше упрекали поэта критики. Даже в таких длинных стихотворениях, как «Память», «Заблудившийся трамвай» или «Звёздный ужас», всё пригнано, ни одного лишнего слова.
Уход поэта описан и прокомментирован во многих исследованиях с момента открытия архивов КГБ.
Как встретил он революцию? Прежде всего, в трудах творческих и просветительских. С 1917 по 1921 год написаны лучшие его стихи. Гумилёв также заявляет себя как деятельный организатор и пропагандист отечественной и всемирной литературы. Он руководит Союзом Поэтов Петрограда, инициирует различные культурные начинания. Как офицер, Гумилёв поначалу не примкнул ни к красным, ни к белым. Даже увлёкся одним из героев «революционного террора» - эсером Яковом Блюмкиным, о чём написал в стихотворении «Мои читатели»:

Старый бродяга в Аддис-Абебе,
Покоривший многие племена,
Прислал ко мне черного копьеносца
С приветом, составленным из моих стихов.
Лейтенант, водивший канонерки
Под огнем неприятельских батарей,
Целую ночь над южным морем
Читал мне на память мои стихи.
Человек, среди толпы народа
Застреливший императорского посла,
Подошел пожать мне руку,
Поблагодарить за мои стихи.
Много их, сильных, злых и веселых,
Убивавших слонов и людей,
Умиравших от жажды в пустыне,
Замерзавших на кромке вечного льда,
Верных нашей планете,
Сильной, весёлой и злой,
Возят мои книги в седельной сумке,
Читают их в пальмовой роще,
Забывают на тонущем корабле.
Я не оскорбляю их неврастенией,
Не унижаю душевной теплотой,
Не надоедаю многозначительными намеками
На содержимое выеденного яйца,
Но когда вокруг свищут пули
Когда волны ломают борта,
Я учу их, как не бояться,
Не бояться и делать что надо.
И когда женщина с прекрасным лицом,
Единственно дорогим во вселенной,
Скажет: я не люблю вас,
Я учу их, как улыбнуться,
И уйти и не возвращаться больше.
А когда придет их последний час,
Ровный, красный туман застелит взоры,
Я научу их сразу припомнить
Всю жестокую, милую жизнь,
Всю родную, странную землю,
И, представ перед ликом Бога
С простыми и мудрыми словами,
Ждать спокойно Его суда.

Какую роль сыграл Блюмкин в судьбе Гумилёва, доподлинно неизвестно. Зато известна зловещая роль другого чекиста, следователя по особо важным делам Якова Сауловича Агранова, которому поручили дело Гумилёва, обвинявшегося в участии в контрреволюционном заговоре – так называемом «деле Таганцева». Был ли он активным участником «дела» или резервировался для культурного строительства будущей России, когда заговор увенчается успехом? Об этом написано много, но согласия нет.
Как мог относиться Гумилёв к новой власти? Так, как это описано в «Заблудившемся трамвае», «Пьяном дервише», «Звёздном ужасе».

Соловьи на кипарисах и над озером луна,
Камень черный, камень белый, много выпил я вина.
Мне сейчас бутылка пела громче сердца моего:
Мир лишь луч от лика друга, всё иное тень его!
Виночерпия взлюбил я не сегодня, не вчера,
Не вчера и не сегодня пьяный с самого утра.
И хожу и похваляюсь, что узнал я торжество:
Мир лишь луч от лика друга, всё иное тень его!
Я бродяга и трущобник, непутевый человек,
Всё, чему я научился, всё забыл теперь навек,
Ради розовой усмешки и напева одного:
Мир лишь луч от лика друга, всё иное тень его!
Вот иду я по могилам, где лежат мои друзья,
О любви спросить у мертвых неужели мне нельзя?
И кричит из ямы череп тайну гроба своего:
Мир лишь луч от лика друга, всё иное тень его!
Под луною всколыхнулись в дымном озере струи,
На высоких кипарисах замолчали соловьи,
Лишь один запел так громко, тот, не певший ничего:
Мир лишь луч от лика друга, всё иное тень его!

Допрашивавший Николая Степановича Гумилёва следователь Яков Агранов, подписывал протоколы допросов фамилией Якобсон. Этот человек, в отличает от Дантеса хорошо понимал, «на что он руку поднимал»: так же, как и Блюмкин, он знал наизусть стихи Гумилёва, цитировал их во время допросов. Понимая патриотический настрой поэта, рисовал ему радужные картины будущей России, во имя которой действуют большевики, добиваясь покаяния и выдачи сообщников. В «картины» Гумилёв не поверил, друзей не сдал, говорил о себе сдержанно, но в то же время не хитрил, взглядов не скрывал, умер как человек чести, оставив по себе посмертные легенды. Согласно им, расстреляли участников ПБО (Петроградской боевой организации), так называли в чекистской отчётности заговор Таганцева, на Ржевском артиллерийском полигоне, недалеко от Петрограда. Привезли на рассвете, заставили вырыть яму, потом раздеться. Ни того, ни другого Гумилёв делать не стал, остальные вырыли яму лишь наполовину, их быстро постреляли, убитых и раненых столкнули в яму, засыпали землёй. Что касается поведения Гумилёва, то поэт Георгий Иванов зафиксировал разговор с человеком, близким к чекистским кругам, в своих воспоминаниях «Петербургские зимы»: «Да…Этот ваш Гумилёв…Нам большевикам, это смешно. Но, знаете, шикарно умер. Я слышал из первых рук. Улыбался, выкурил папиросу…Фанфаронство, конечно. Но даже на ребят особого отдела произвёл впечатление. Пустое молодчество, но всё-таки крепкий тип. Мало кто так умирает. Что ж – свалял дурака. Не лез бы в контру, шёл бы к нам, сделал бы большую карьеру. Нам такие люди нужны».

24 августа вышло постановление Петроградской ГубЧК о расстреле участников «Таганцевского заговора» (всего 61 человек), опубликованное 1 сентября с указанием на то, что приговор уже приведён в исполнение. Дата, место расстрела и захоронения неизвестны.


Распространены следующие версии:
·        Бернгардовка (долина реки Лубьи) около Всеволожска. Мост через реку Лубья, на берегу установлен памятный крест.
·        Район пристани «Лисий нос», за пороховыми складами. Глухая местность недалеко от железнодорожной станции «Раздельная» (ныне «Лисий Нос») ранее использовалась как место проведения казней по приговорам военно-полевых судов.
·        Анна Ахматова считала, что место казни было на окраине города в стороне Пороховых.
·        Ковалевский лес, в районе арсенала Ржевского полигона, у изгиба реки Лубьи.

Спустя год после гибели Гумилёва Лев Троцкий отмечал в «Правде», что Гумилёв и его сподвижники по поэзии «Не творцы жизни, не участники в созидании её чувств и настроений. А запоздалые пенкосниматели, эпигоны чужой кровью созданных культур». И впрямь. Советской власти не были нужны не Александр Блок, ни Николай Гумилёв (оба ушли из жизни в августе 1921 года). В идеологический и культурный интерьер новой России вписывались лишь агитки Демьяна Бедного и Владимира Маяковского.

Где я? Так много и так тревожно
Сердце моё стучит в ответ:
Видишь вокзал, на котором можно
В Индию духа купить билет.

Серебряный век кончился. «Индию духа» закрыли и никаких билетов туда не продавали. И в этом смерть Николая Гумилёва выглядела закономерно.

Откуда я пришел, не знаю…
Не знаю я, куда уйду,
Когда победно отблистаю
В моем сверкающем саду.
Когда исполнюсь красотою,
Когда наскучу лаской роз,
Когда запросится к покою
Душа, усталая от грез.
Но я живу, как пляска теней
В предсмертный час большого дня,
Я полон тайною мгновений
И красной чарою огня.
Мне все открыто в этом мире —
И ночи тень, и солнца свет,
И в торжествующем эфире
Мерцанье ласковых планет.
Я не ищу больного знанья
Зачем, откуда я иду.
Я знаю, было там сверканье
Звезды, лобзающей звезду,
Я знаю, там звенело пенье
Перед престолом красоты,
Когда сплетались, как виденья,
Святые белые цветы.
И жарким сердцем веря чуду,
Поняв воздушный небосклон,
В каких пределах я ни буду,
На все наброшу я свой сон.
Всегда живой, всегда могучий,
Влюбленный в чары красоты.
И вспыхнет радуга созвучий
Над царством вечной пустоты.


ИСТОЧНИКИ:
Безелянский, Юрий «99 имён Серебряного века» .- М.: Эксмо, 2008 . – С.155 – 161
Бестужева-Лада, Светлана «Женщина с мёртвым сердцем» // Смена .- 2011 .- № 7 С. 5 – 15
Гумилев Николай Степанович // http://www.kostyor.ru/biography/?n=46
Ключников, Юрий С верой в Россию // Наука и религия .- 2011 .- № 10
Коростелёва, Валентина «Капитан призрачного корабля» // Детская роман-газета .- 2011 .- № 8 .- С. 22 – 25


ИНТЕРЕСНО:

Комментариев нет:

Отправить комментарий