Google+ Followers

2016-09-02

СЕРГЕЙ ДОНАТОВИЧ ДОВЛАТОВ

Сергея Довлатова сейчас охотно печатают, читают, пишут о нём. Его творения входят в отечественную литературу, а сам он в легенду об огромном, на редкость талантливом, добром человеке, всегда остававшемся честным по отношению к себе самому и к другим. Это был талант светлый, умный и что немаловажно - весёлый.
Довлатов регулярно писал лет с двадцати, пытался напечататься, но ему пришлось уехать за океан, в Америку, чтобы наконец-то выйти к читателю со всеми книгами. Услышать о себе добрые слова Виктора Некрасова и Георгия Вадимова. Но, как и многие из тех, кто был вынужден покинуть Россию, писателем западным, ориентирующимся на западную аудиторию он не стал - да и не хотел становится при том, что не раз признавался в своей любви к Америке, к её цивилизации.
Уезжать из России Сергей Довлатов не хотел. Но и оставаться уже не мог.


Он родился в эвакуации в Уфе 3 сентября 1941 года в семье театрального режиссёра, еврея по происхождению Доната Исааковича Мечика (1909-1995) и литературного корректора, армянки по национальности Норы Сергеевны Довлатовой (1908-1999). С 1945 года жил в Ленинграде, который всегда считал своим родным городом.
Родители Довлатова - актёры, развелись, когда Сергей был ещё мальчиком.

В жизнь Довлатов входил в разгар «оттепели». Исповедальная проза Аксёнова и Гладилина, знакомство с американской литературой - Хемингуэй, Сэлинджер, Артур Миллер...Это поколение сформировало свои понятия о жизни, набросившись на книги. Ещё не начав писать, они начитались, ускоренно прошли путь от Диккенса до Апдайка и Фицжеральда. Они выросли в городе и на книгах. Как писал один из них: «Мы были ненасытными читателями...В нравственном отношении это поколение было среди самых книжных в русской истории, и спасибо. Тебе, Господи, за это... Книги стали первой и единственной действительностью. Тогда как сама действительность считалась вздором и докукой. Это не было, как может показаться, ещё одно потерянное поколение. Это было единственное поколение русских нашедших себя. Для кого Джотто и Мандельштам были императивами в большей степени, чем личное будущее».
Они начинали с возвращенного романтизма, но пришли в литературу уже циниками. Скептиками. Познавали книги и усомнившиеся в официозной лжи. Знакомый Довлатова вспоминает о нём: «Удивительно, что этот бывалый, всё повидавший в жизни, прошедший огонь, воду и медные трубы человек был самым «литературным» из всех тех сотен литераторов, что довелось мне повстречать в жизни».

Книжность Сергея Довлатова и его сверстников сочеталась с барачностью, коммунальностью и убогостью быта, который даже не снился многим москвичам. Сергей Довлатов вспоминает: «Поколение моих сверстников - это за редким исключением - нищие, т.е. люди, которые годами выходя из дома подсчитывали, хватит ли у них мелочи на сигареты и троллейбус».
Жизнь Довлатова ничем не отличалась от жизни сверстников. Школа. Университет, где он недолгое время учился на филологическом факультет, а затем оставил без сожаления. Армия: он попал в тот ад, что называется лагерной охраной.

Довлатов писал: «Осенью 62-го года меня забрали в армию. Я оказался в республике КОМИ, служил в тайге. Да ещё и в охране лагерей особого режима. Но зато я чуть ли не каждый день получал письма от моих родителей. От старшего брата и нескольких близких друзей и эти письма очень меня поддерживали в тех кошмарных условиях, в которые я попал. Тем более что почти в каждом из них я обнаруживал - рубль, три, а то и пять, что для советского военнослужащего истинное блаженство».
В армии Довлатов начинается как писатель. Но начинал он со стихов.
Из армии Сергей писал отцу, что стихи «спасают его» и, что он «ручается за то, что даже в самых плохих его стихах нет ни капельки правды».
В них поражает смесь банальшины и гротеска, пошлости и точности. Но герои в них уже Довлатовские:

На станции метро, среди колонн
Два проходимца пьют одеколон,
И рыбий хвост валяется в углу
На мраморном, сверкающем полу

Иногда в стихах проглядывается и тот автор с которым нам предстоит так обстоятельно познакомится в рассказах Довлатова:
Я вспоминал о прошедшем
Детали в памяти храня
Не только я влюблялся в женщин
Влюблялись всё же и в меня.
Получше были и похуже,
Терялись в сутолоке дней,
Но чем-то все они похожи,
Не равнодушные ко мне.
Однажды я валялся в поле,
Травинку кислую жуя,
И наконец, представьте, понял,
Что сходство между ними - я!

Чаще всего, Сергей, конечно, описывал лагерь.

Тайгу я представлял себе иной –
Простой, суровой, мужественной, ясной.
Здесь оказалось муторно и грязно.
И тесно. Как на Лиговке в пивной.

Стоит Тайга. Безмолвие храня,
Неведомая, дикая, седая.
Варёную собаку доедают
«Законники», рассевшись у огня.

Читавший раньше Гегеля и Канта,
Я зверем становлюсь день ото дня.
Не зря интеллигентного меня
Четырежды проигрывали в карты.

Поначалу свои стихи Довлатов хотел использовать в прозаических произведениях, которые тогда только задумывались. Но составляя впоследствии «Зону», он включил в текст, всего несколько стихотворных строчек. Кстати, приписав авторство другому человеку. Эти стихи имеют отношение к последующей довлатовской прозе, хоть и косвенное.

«Зона»
Здесь в армии приход мысль написать книгу о зоне. Книга состоит из отдельных рассказов. Для автора эта книга была не самой любимой, но очень важной книгой. Её он не собирал. А строил - обдуманно. Упорно и педантично. Объединяя лагерные рассказы в то, что он называл повестью.
Довлатовская «Зона» в чём-то экспериментальна по форме. Она представляет собой отрывки и отдельные зарисовки, взятые из законченного и оставленного в Советском Союзе романа, которые пересылаются рассказчику. Эти отрывки один за другим рассказчик пересылает издателю, сопровождая их размышлениями о человеческой природе, добре и зле, американской жизни.
Бывший студент и боксёр, ныне надзиратель штрафного изолятора. Он тоже - узник обстоятельств, попавший в зону из более благоустроенной и благополучной жизни. Невольное «Хождение в народ» не приносит ему радости. "Здесь он был чужим для всех: для зеков, солдат, офицеров и вольных лагерных работяг. Даже караульные псы считали его чужим. На его лице постоянно блуждала рассеянная, одновременно тревожная улыбка. Интеллигента можно узнать по ней даже в тайге".
«Строгий режим» рисует в воображении коробку из бетона и стали, наглухо закрытую. Но перед нами встают ветхие деревянные строения с четырьмя вышками, лающими сторожевыми собаками - это и есть лагерь. Суровая природа и изолированность от мира стирают грань и между охранником и заключённым. «Мы были очень похожи, - утверждает рассказчик - и даже взаимозаменяемы. Почти любой заключённый годился на роль охранника. Почти любой надзиратель заслуживал тюрьмы». Собаки это чувствовали и лаяли на всех.

Довлатов не склонен использовать сенсационный материал. Он с самого начала говорит, что лагерный мир «был ужасен. Но жизнь продолжалась. Более того, здесь сохранялись обычные жизненные пропорции. Соотношения добра и зла, горя и радости - оставалось неизменимым». Задачей писателя было найти человеческое в нечеловеческом стечении обстоятельств.
1.    Одна из историй повествует о том, как лагерный надзиратель Алиханов, подавленный окружающей жизнью и собственной моралью. От отчаяния начинает писать и в писательстве находит успокоение, надежду и смысл. Он хотя и воюет с зеками и охранниками. Совершает грехопадение, сливается с серым фоном лагерной жизни, тонет - и снова выныривает на поверхность. Благодаря карандашу и тетради с наполовину вырванными листами. «Жизнь стала податливой. Её можно было изменить движением карандаша с холодными твёрдыми гранями и рельефной надписью «Орион»...Мир стал живым и безопасным. Как на холсте. Он приглядывался к надзирателю без гнева и укоризны. И, казалось, чего-то ждал от него». Литература не роскошь, а способ выживания. Изображение придает смысл и самой жизни, и человеку её запечетлевающему - такова суть открытия Алиханова.
2.    В другом сюжете появляется восхищающий автора заключенный Купцов, вор в законе, который принципиально отказывается работать и предпочитает сидеть в штрафном изоляторе на полухлебе. А потом, что бы вообще не работать Купцов отрубает себе пальцы: «Купцов шагнул в сторону. Затем медленно положил левую руку на желтый шершавый, мерцающий срез. Затем взмахнул топором и опустил его до последнего стука».
3.    Есть ещё история любви офицера охраны Егорова и аспирантки Кати. С Катей Егоров познакомился на юге, когда находился там в отпуске. Девушка влюбилась в него и вышла за него замуж. И вот теперь вывезенная с юга молодая жена капитана Егорова томится за колючей проволокой, мечтая об иной жизни.
4.    Кульминация «Зоны» - это рассказ о праздничном концерте, посвященном одной из годовщин Великого октября (художественный фильм «Комедия строго режима»). В лагере ставится идейная пьеса, зеки в упоении изображают Ленина и Дзержинского, пересыпая газетно-придурочный текст простодушно-ядовитыми комментариями. Довлатовское чувство юмора нельзя притупить, и самый забавный рассказ о лагерной самодеятельности заканчивается хоровым пением «Интернационала» с призывающим к свободе и справедливости, которое пронзительной болью отдаётся в сердце автора.
Ленин - тёртый рецидивист - затягивает «Вставай, проклятьем заклеймённый». Излишнее злоупотребление цитатами вредит, но Довлатова не перескажешь: «Он (Ленин) странно преобразился. Сейчас это был деревенский мужик. Таинственный и хитрый, как его недавние предки. Лицо его казалось отрешенным и грубым. Глаза были полузакрыты. Внезапно его поддержали. Сначала один неуверенный голос. Потом второй и третий. И вот я уже слышу неустанный распадающийся хор:
Кипит наш разум возмущенный,
На смертный бой идти готов...
Множество лиц слилось в одно дрожащее пятно. Артисты на сцене замерли. Лебедева сжимала руками виски. Хуриев размахивал шамполом. На губах вождя революции застыла странная мечтательная улыбка...
Весь мир насилья мы разрушим
До основанья, а затем...
Вдруг у меня болезненно сжалось горло. Впервые я был частью моей собственной, небывалой страны. Я целиком состоял из жестокости, голода, памяти, злобы...От слёз я на минуту потерял зрение...»

Когда Довлатов пишет «Я далеко не разделяю людей на положительных и отрицательных. А литературных героев - тем-более. Кроме того, я не уверен, что в жизни за преступлением неизбежно следует раскаяние, а за подвигом блаженство», - в нём говорит опыт «Зоны». После «Зоны» он уже всю жизнь смотрел другими глазами. И любовь ко всяким изгоям: босякам и бродягам - тоже после «Зоны». Он приучил себя к низким персонажам.
«Зона» стала плитой, которая преградила путь Довлатова в соцреализм. Опыт конвойных войск для брежневского времени был явно не литературным. И хотя Довлатов не был злодеем- антисоветчиком, в СССР «Зону» печатать запретили. Писатель долго не мог её опубликовать, даже на западе. Лагерная тема после Солженицына и массы его заменителей западному читателю надоела. С трудом Довлатову удалось доказать, что у него не про политику. А про человека. Он своей книгой убеждает в возможности какого-то третьего подхода к теме полицейского и каторжника, бандита. Если в нашей классической литературе от Достоевского и Чехова до Солженицына и Шаламова каторжник является трагической, страдающей фигурой, а охранник монстр и злодей, то в «полицейской», криминальной литературе полицейский - герой, который гоняется за злодеем и сажает его в тюрьму. Путь Довлатова это подозрительнее сходство охранника и заключенного. Один язык, одни привычки, одни приёмы.
У Довлатова «Зона» - вся Россия.
В среде питерских литераторов его имя уже в 60-е годы приобрело известность, его читали, хвалили, но печатать отказывались напрочь.

«Я начал писать рассказы в шестидесятом году. В самый разгар хрущевской оттепели. Многие люди печатались тогда в советских журналах. Издавали прогрессивные книжки. Это было модно.
Я мечтал опубликоваться в журнале «Юность». Или в «Новом мире». Или, на худой конец, — в «Авроре». Короче, я мечтал опубликоваться где угодно.
Я завалил редакции своими произведениями. И получил не менее ста отказов.
Это было странно.
Я не был мятежным автором. Не интересовался политикой. Не допускал в своих писаниях чрезмерного эротизма. Не затрагивал еврейской проблемы.
Мне казалось, я пишу историю человеческого сердца. И все. Я писал о страданиях молодого вохровца, которого хорошо знал. Об уголовном лагере. О спившихся низах большого города. О мелких фарцовщиках и литературной богеме...
Я не был антисоветским писателем, и все же меня не публиковали. Я все думал — почему? И, наконец, понял.
Того, о чем я пишу, не существует. То есть в жизни оно, конечно, имеется. А в литературе не существует. Власти притворяются, что этой жизни нет».


Что в Москве, что в Ленинграде это поколение первым зафиксировало опаснейшее противоречие между тем, что было в жизни, и тем, что утверждалось, зафиксировало потерю героя. Потерю идеалов. В отличие от своих предшественников - шестидесятников. Воспевших романтику «Братских ГЭС» и покорителей целины они стали художественными летописцами «застоя». К своим сорока годам москвичи, минуя те же журналы, что и Довлатов, книгами прорвались в литературу, к сорока годам ленинградцы стали упаковывать чемоданы.

В те же годы в Ленинграде сформировалось литературное содружество «Горожане». Довлатов рассказывает: «Так мои рассказы попали к Игорю Ефимову. Ефимов их прочел, кое-что одобрил. Через него я познакомился с Борисом Бахтиным, Марамзиным и Губяным. Четверо талантливых авторов представляли литературное содружество "Горожане". Само название противопоставляло их крепнущей деревенской литературе».
Они не боролись с режимом, они описывали реальность. Они любили слово. Любили изящную словесность. Довлатов среди них был этаким слоном в посудной лавке, но они его приняли пятым членом содружества «Горожане». Тогда же Довлатов познакомился с Битовым, Ридом Грачевым, Иваном Сабило, Владимиром Арро, Валерием Поповым, с поэтами Рейном и Бродским, которого он благотворил.
У москвичей в издательствах «Молодая гвардия», «Советский писатель», «Современник» оказалась щёлочка для ворованного воздуха «полноценной прозы». Этого хватало им на жизнь на вольных писательских хлебах. Может быть, появлению этой щёлочки способствовали не только большая снисходительность литературного и партийного начальства, но и массовый отъезд в эти годы за рубеж многих прозаиков-шестидесятников: Аксёнова и Войновича, Гладилина и Вадимова, Некрасова и Максимова. Небольшое разрешенное пространство для «ворованного воздуха» оказалось свободным.
В Ленинграде ситуация была противоположной. Либералы Вера Панова, Даниил Гранин, Юрий Герма, «деревенщики»Фёдор Абрамов, Глеб Горышин в представлении ленинградских властей полностью охватывали разрешенное для вольнодумства пространство. Никакой щели для молодых не было. Не случайно в Москву перебрался Андрей Битов, в Таллинн на время уехал сам Сергей Довлатов.

В Таллинне потянуло не желание получить постоянное место работы в газете, а надежда на издание книги.
Таллинн - это и была первая, настоящая эмиграция. Сергей служил в отделе информации «Советской Эстонии».
На эстонском материале написан «Компромисс» - самое антисоветское сочинение Довлатова. В нём и правда многовато незатейливых выпадов, но написана она, как и все остальные книги Довлатова, о другом - о соотношение в мироздании порядка и хаоса.


«Компромисс»
Главный герой, журналист, оставшись без работы, перелистывает свои газетные вырезки, собранные за «десять лет вранья и притворства». Это — 70-е гг., когда он жил в Таллине. За каждым газетным текстом-компромиссом следуют воспоминания автора — реальные разговоры, чувства, события.
Перечислив в заметке те страны, из которых прибыли специалисты на научную конференцию, автор выслушивает от редактора обвинения в политической близорукости. Оказывается, в начале списка должны идти страны победившего социализма, потом — все остальные. Автору заплатили за информацию два рубля. Он думал — три заплатят...
Тон заметки «Соперники ветра» о Таллинском ипподроме — праздничный и возвышенный. На самом деле автор без труда договорился с героем заметки, жокеем Ивановым, «расписать» программу скачек, и они вдвоем выигрывали деньги, ставя на заранее известного лидера. Жалко, что с ипподромом покончено: «соперник ветра» выпал пьяный из такси и уже несколько лет работает барменом.
«Человек родился. ...Человек, обреченный на счастье!..» — слова из заказного репортажа о рождении четырехсоттысячного жителя Таллина. Герой едет в роддом. Первый новорожденный, о котором он сообщает по телефону редактору, сын эстонки и эфиопа, — «бракуется». Второй, сын еврея, — тоже. Редактор соглашается принять репортаж о рождении третьего — сына эстонки и русского, члена КПСС. Привозят деньги для отца за то, чтобы он назвал сына Лембитом. Автор, предстоящего репортажа, вместе с отцом новорожденного отмечают событие. Счастливый отец делится радостями семейной жизни: «Лежит, бывало, как треска. Я говорю: «Ты, часом, не уснула?» — «Нет, говорит, я все слышу». — «Не много же, говорю, в тебе пыла». А она: «Вроде бы свет на кухне горит...» — «С чего это ты взяла?» — «А счетчик-то вон как работает...» — «Тебе бы, говорю, у него поучиться...» Проснувшись среди ночи у своей знакомой, журналист не может вспомнить остальных событий вечера...
В газете «Советская Эстония» опубликована телеграмма эстонской доярки Брежневу с радостным сообщением о высоких надоях молока, о приеме её в партию и ответная телеграмма Брежнева. Герой вспоминает, как для написания рапорта доярки его послали вместе с фотокором Жбанковым в один из райкомов партии. Журналистов принимал первый секретарь, к ним были приставлены две молодые девушки, готовые исполнять любые их желания, спиртное лилось рекой. Конечно, журналисты полностью «воспользовались ситуацией». Они лишь мельком встретились с дояркой — и телеграмма была написана в коротком перерыве «культурной программы». Прощаясь в райкоме, Жбанков попросил «для лечения» хотя бы пива. Секретарь испугался — «в райкоме могут увидеть». «Ну и работенку ты себе выбрал», — посочувствовал ему Жбанков.
«Самая трудная дистанция» — статья на моральную тему о спортсменке, комсомолке, потом коммунистке, молодом ученом Тийне Кару. Героиня статьи обращается к автору с просьбой помочь ей «раскрепоститься» в половом отношении. Выступить в роли учителя. Автор отказывается. Тийна просит: «Есть же у тебя друзья-подонки?» «Преобладают», — соглашается журналист. Перебрав несколько кандидатур, он останавливается на Осе Чернове. После нескольких неудачных попыток Тийна наконец становится счастливой ученицей. В знак благодарности она вручает автору бутылку виски, с которой он и отправляется писать статью на моральную тему.
«Они мешают нам жить» — заметка о попавшем в медвытрезвитель работнике республиканской прессы Э. Л. Буше. Автор вспоминает трогательную историю своего знакомства с героем заметки. Буш — талантливый человек, пьющий, не выдерживающий компромиссов с начальством, пользующийся любовью у красивых стареющих женщин. Он берет интервью у капитана западногерманского корабля Пауля Руди, который оказывается бывшим изменником Родины, беглым эстонцем. Офицеры КГБ предлагают Бушу дать показания, что капитан — половой извращенец. Буш, негодуя, отказывается, чем вызывает у полковника КГБ неожиданную фразу: «Вы лучше, чем я думал». Буша увольняют, он нигде не работает, живет с очередной любимой женщиной; у них поселяется и герой. На одну из редакционных вечеринок приглашают и Буша — как внештатного автора. В конце вечера, когда все изрядно напились, Буш устраивает скандал, ударив ногой по подносу с кофе, который вносит жена главного редактора. Герою он объясняет свой поступок так: после лжи, которая была во всех речах и в поведении всех присутствующих, по-другому он не мог поступить. Шестой год живя в Америке, герой с грустью вспоминает о диссиденте и красавце, возмутителе спокойствия, поэте и герое Буше, и не знает, какова его судьба.
«Таллин прощается с Хубертом Ильвесом». Читая некролог о директоре телестудии, Герое Социалистического Труда, автор некролога вспоминает лицемерие всех, кто присутствовал на похоронах такого же лицемерного карьериста. Печальный юмор этих воспоминаний состоит в том, что из-за путаницы, произошедшей в морге, на привилегированном кладбище хоронили «обычного» покойника. Но торжественную церемонию довели до конца, рассчитывая ночью поменять гробы...
«Память — грозное оружие!» — репортаж с республиканского слета бывших узников фашистских концлагерей. Герой командирован на слет вместе с тем же фотокором Жбанковым. На банкете, после нескольких принятых рюмок, ветераны разговариваются, и оказывается, что не все сидели только в Дахау. Мелькают «родные» названия: Мордовия, Казахстан... Выясняются острые национальные вопросы — кто еврей, кто чухонец, которым «Адольф — их лучший друг». Разряжает обстановку пьяный Жбанков, водружающий на подоконник корзину с цветами. «Шикарный букет», — говорит герой. «Это не букет, — скорбно ответил Жбанков, — это венок!..»
«На этом трагическом слове я прощаюсь с журналистикой. Хватит!» — заключает автор.

Итак, в Таллинне Довлатов оказался с надеждой на издание книги. Но желание его так и не осуществилось. Редактор газеты «Советская Эстония» получил из ЦК (а те из КГБ) указания резко осудить на редколлегии рукопись романа «Зона» Сергея Довлатова. Указание исполнили в точности. Сергей Довлатов потерял работу. Вскоре в издательство «Ээсти раамат» поступил приказ уничтожить набор первой книги Довлатова. Оставаться в Тллинне стало бессмысленно.
Его всё не печатают. А писателю без читателя - плохо: возникает тягостное ощущение собственной ненужности, освобождение от которого часто ищут в стакане. Через всё это Довлатов прошёл.
Положение стало ещё более тягостным, когда с 1975 года рассказы Довлатова стали появляться в русских зарубежных изданиях.
В 1976 году Довлатов уже написал свою наиболее объёмную за всю жизнь вещь - роман «Один на ринге». Отдал его в издательство «Советский писатель». Результат был таков: доброжелательный рецензент «высокому дарованию» предъявил не менее «высокие требования». Через год последнюю часть романа «Невидимую книгу» - читали по «Свободе».
Летом 1976 года Довлатов работает в Пушкинском заповеднике экскурсоводом. Об этом времени повесть «Заповедник».
При первом прочтении повести текст её может показаться состоящим из ряда разрозненных эпизодов, хронологической записью событий из жизни автора в течении одного лета.
Разговоры, портреты, зарисовки.
Герой повести - сам автор, который рассказывает о себе. Всё как было. Не отбирая фактов. Не усматривая в них связи. Герой таких повестей Борис Алиханов.
Автор - писатель по призванию. Его не печатают. Он нигде не служит, но много пишет. Он перебивается журналистской работой. А летом приехал в Пушкинский заповедник, чтобы подработать в качестве экскурсовода. Автор подмечает абсурдность и противоречивость окружающей его жизни - и жеманных сотрудниц музея с их пылкой страстью к Пушкину, и деревенских чудаков. История одинокого экскурсовода-диссидента перекликается с биографией гения, о котором он рассказывает.
"Для своей лучшей книги", - пишет А. Генис, - Довлатов использовал самого Пушкина. "Заповедник" вылеплен по пушкинскому образцу и подобию, хотя это и не бросается в глаза. Умный прячет лист в лесу, человека - в толпе, Пушкина - в Пушкинском заповеднике". Довлатов изображает Заповедник русским Диснейлендом. Тут нет и не может быть ничего подлинного. Главный продукт Заповедника, естественно, сам Пушкин. Уже на первой странице появляется "официанты" с громадными войлочными бакенбардами". Эти угрожающие бакенбарды, превратятся в навязчивый кошмар, который будет преследовать героя по всей книге: "На каждом шагу я видел изображение Пушкина. Даже возле таинственной кирпичной будочки с надписью "Огнеопасно". Сходство исчерпывалось бакенбардами". Бесчисленные Пушкины, наводняющие Заповедник, суть копии без оригинала. Единственное место в "Заповеднике", где Пушкина нет, - это сам Заповедник. Подспудный, почти сказочный сюжет Довлатова - поиски настоящего Пушкина, открывающего тайну, которая поможет герою стать самим собой.
А. Генис пишет: "Описываемые в "Заповеднике" события произошли, когда Сергею было 36 лет, но герой его попал в Заповедник в 31 год. Почему же автор изменил свой возраст? Думаю, потому, что 31 год было Пушкину, когда он застрял в Болдине. Совпадение это умышленное и красноречивое, ибо свое лето в Заповеднике Довлатов выстраивает по образцу болдинской осени. Заботливо, но ненавязчиво Сергей накапливает черточки сходства. Жена, которая то ли есть, то ли нет. Рискованные и двусмысленные отношения с властями. Деревенская обстановка. Мысли о побеге. Литература, сюжет которой, в сущности, пересказывает не только довлатовскую, но и пушкинскую биографию: несчастная любовь, долги, женитьба, творчество, конфликт с государством". Ситуация "карантина", своего рода болдинская медитативная пауза, изъяла героя из течения жизни. Поэтому, вернувшись в Ленинград, он чувствует себя как "болельщик, выбежавший на футбольное поле". Трагические события "Заповедника" осветлены болдинским ощущением живительного кризиса. Преодолевая его, Довлатов не решает свои проблемы, а поднимается над ними, Созревая, он повторяет ходы пушкинской мысли. Чтобы примерить на себя пушкинский миф, Довлатов должен был не прочесть, а прожить Пушкина.


Итак, положение Довлатова стало ещё более тягостным. И, по словам писателя. На каком - то этапе возникла необходимость выбора между Нью-Йорком и тюрьмой.


Довлатов эмигрировал в Америку в конце 1979-го года. "У нас были серьезные претензии к советской власти. Мать страдала от бедности и хамства. Жена - единственная христианка в басурманской семье - ненавидела антисемитизм. Крамольные взгляды дочери были незначительной частью ее полного отрицания мира. Я жаловался, что меня не печатают... Потом меня неожиданно забрали и отвезли в Каляевский спецприемник. Я обвинялся в тунеядстве, притонодержательстве и распространении нелегальной литературы. В качестве нелегальной литературы фигурировали мои собственные произведения. Как говорил Зощенко, тюрьма не место для интеллигентного человека. Худшее, что я испытал там - необходимость оправляться публично", - писал Довлатов.
Сначала уехала жена Лена с дочкой Катей. Затем сам Довлатов.
Оказавшись с матерью и фокстерьером Глашей в Вене, Сергей развил бешеную деятельность. В тамошнем пансионе он успел написать несколько прекрасных рассказов, украсивших потом «Компромисс».

        26 февраля 1979 года Довлатов прилетает в Нью-Йорк.

Надо сказать, что улетал Довлатов за океан с не очень большим, но очень личным материальным богатством:
Так и уехал с одним чемоданом. Чемодан был фанерный, обтянутый тканью, с никелированными креплениями по углам. Замок бездействовал. Пришлось обвязать мой чемодан бельевой веревкой.


Большая часть его литературного богатства была уже переправлена. Рукописи были сняты на микропленку, и "чудесной француженкой" вывезены из Ленинграда - более двух тысяч страниц.
Многие из этих страниц за несколько лет удалось перевести на бумагу с помощью фотоувеличителя. Они увидели свет в буквальном смысле. На основной родине "проклятого капитализма", а не на могучей родине "развитого социализма", который к тому же вскоре весь и рухнул.
В Америку Довлатов приехал автором бесспорно известным, к тому же - в умеренном диссидентском ореоле. Однако, вместо иллюзий у него были одни смутные надежды. Поэтому он готовился зарабатывать на жизнь незатейливым физическим трудом.
С этого начинали почти все литераторы. Лимонов пошёл в официанты. Спортивный журналист Алексей Орлов присматривал за лабораторными крысами. Публицист Григорий Рыскин стал массажистом. Хуже других пришлось автору детективных романов Незнанскому. На фабрике, где он служил уборщиком, стали довольно грубо измываться над симпатичным Фридрихом, когда узнали, что он из юристов - им в Америке так завидуют, что терпеть не могут.
Сергей знал толк в пишущих машинках. Он даже собирался заняться их починкой. Эту весьма экзотическую деятельность он выбрал как наиболее тесно связанную с литературной. Выяснилось, однако, что в Америке машинки не чинят. Тогда Сергей записался на курсы ювелиров - он умел рисовать и обожал безделушки.
Петр Вайль в интервью "Газете" рассказывает, что в Нью-Йорке Довлатов "очень хорошо себя чувствовал. Он попал куда нужно. Во-первых, Довлатов сделался настоящим писателем - не просто писателем, про которого знают двадцать пять друзей, а с книжками, переводами, публикациями в лучшем американском литературном журнале "Нью-Йоркер" (крупнейшем американском журнале, где печаталась лишь американская элита. Этой чести из русских писателей, был удостоин один Набоков), с признанием, приглашением на конференции, в пен- клубы и так далее. Во-вторых, он все-таки попал в известной мере в свою стихию. Хотя Довлатов по-английски говорил плохо, но воспитан он был американской литературой".
"Когда Довлатов появился в Нью-Йорке, эмигрантскую прессу исчерпывало допотопное "Новое русское слово". Разобравшись в ситуации, Сергей погрузился в газетную жизнь, вскоре став главным редактором "Нового американца".
Первая редакция "Нового американца" размещалась в комнате размером со шкаф, но в самом дорогом месте Нью-Йорка, на Тайм-сквер, 1. Трудно заниматься бизнесом, руководствуясь исключительно рассказами О. Генри. Из-за нехватки места летучки проводились в уборной. Когда появились дамы, пришлось переехать", - пишет Александр Генис для "Московских Новостей". "Довлатов трудился в "Новом американце" вдохновенно и старательно. И вдохновенно, и старательно - что, опять-таки в российской традиции, обычно не совпадает. Подчеркнуто послушно он, главный редактор, принимал мелкие поручения секретариата - вычитать полосу, сочинить подпись под снимок, сократить заметку. Заинтересованно спрашивал, все ли правильно исполнено, расплывался от похвалы", - говорит Петр Вайль в эфире радио "Свободы".
Александр Генис рассказал также, что газете Довлатов умел все, кроме кроссвордов. Он владел любыми жанрами - от проблемного очерка до подписи под снимками, от фальшивых писем в редакцию до лирической зарисовки. Особенно гордился своими рисунками и требовал каждый раз поставить: "Рис. Сергея Довлатова". И действительно, в газете было напечатано множество изобретательных карикатур. В каждый газетный текст Сергей вставлял друзей и знакомых. Он пытался интимизировать эмиграцию, целенаправленно создавая миф «Третьей волны» как большой семьи. В заведенной им рубрике "Случаи" он придумывал истории, где главным героем обязательно был эмигрант".
Одним словом, Довлатов-журналист - это тот же хорошо знакомый читателям автор "Зоны", "Заповедника" и "Чемодана". В редакторских колонках - все те же байки, смешные диалоги и убийственные авторские комментарии.
В 1980 году главный редактор газеты "Новый американец" мистер Dovlatoff написал: "Куплю себе розовые брюки. Куплю рубашку с попугаями... Буду умным, веселым, добродушным стариком из Форест Хиллса". Шутливые пророчества сбываются часто, но не в случае с Довлатовым. Душным августовским днем 1990-го русский писатель еврейско-армянских кровей умер в карете скорой помощи, несшейся по мостовым Нью-Йорка от инфаркта. Через полторы недели ему исполнилось бы 49 лет...
Как многие крупные - во всех отношениях - люди, Довлатов стеснялся собственного масштаба. Жил с ощущением, что его слишком много. Не пытался воспитывать ни жен, ни детей, ни фокстерьера Глашу, ни собственных читателей. У него очень мужская проза - практически нет прилагательных. Только существительные и глаголы. Человек и действие. (Или бездействие.) Текст, продвигающийся вперед упругими толчками. Довлатов ни на йоту не был мистиком - тоже стопроцентно мужское качество. Поэтому в его "Заповеднике" отсутствует Пушкин. Хотя не встретиться они не могли. Таких гостей Александр Сергеевич до сих пор принимает лично. Вообще Довлатов мечтал быть похожим на Чехова, а наибольшее сходство - в немыслимой своей простоте - обнаруживает с Пушкиным. Что тоже неплохо. Только у Довлатова чувство юмора побогаче.
Проза Довлатова обманчиво автобиографична. Он всю жизнь перепевал несколько основных мелодий в абсолютно разных аранжировках. Путал следы насчет даты собственного рождения. Шифровался по поводу знакомства с двумя будущими женами. Говорят, будто Довлатов и в ВОХРе-то на самом деле не служил. Может, он и не эмигрировал вовсе? А может, и не умирал? У нас ведь тоже есть право на мечту...
С началом перестройки Довлатов начал было планировать поездку в Россию. Некоторые советские журналы стали публиковать его рассказы. В 1990 г. в Ленинграде была подготовлена к изданию его повесть "Заповедник".
Но первая книга на родине писателя вышла с его портретом в траурной рамке. Довлатов скончался в результате сердечного приступа. Последняя его запись гласит: "Все интересуются, что там будет после смерти? После смерти начинается - история".
Писатель оказался оракулом. Подлинная известность и любовь читателей пришла к нему после смерти.
Спустя одиннадцать лет в бывшем Ленинграде установили в его честь мемориальную доску.


Литература:
Жарко, В. «Зона: внутри и снаружи» // Новое в школьных программах. Современная русская проза. В помощь преподавателям, старшеклассникам и абитуриентам / Сост. С.Ф. Дмитренко .- М.: Изд-во МГУ, 1998 .- С.42 – 46
Попов, В.Г. Довлатов / В. Попов .- 2-е изд.- М.: Молодая гвардия, 2010 .- 355 с.ил .- (ЖЗЛ. Малая серия: Вып.13)
Приятели о Сергее Довлатове // Звезда .- 1994 .- № 3 .- С.121 – 173
Сухих, И. Шестикнижие Довлатова: по обе стороны запретки // Довдатов, С. Лишний: повести, рассказы .- СПб.: Азбука. Азбука-Аттикус, 2011 .- 512 с.

Комментариев нет:

Отправить комментарий